Все самое интересное в своей жизни Анатолий Рыбаков превратил в прозу. Сталинские репрессии и первые годы войны он описал в «Детях Арбата» и их продолжениях, а арбатское детство, например, почти целиком уместил в «Кортик» - так, что в мемуарах осталось лишь добавить детали и внести уточнения.
Может быть, прежде всего благодаря своей дебютной работе, «Кортику» (и его сиквелам - «Бронзовой птице» и «Выстрелу»), Анатолий Рыбаков и войдет в историю отечественной литературы. Безусловно, он считал себя взрослым писателем, но даже его «Тяжелый песок» ныне почти забыт, не говоря уж о какой-нибудь «Екатерине Ворониной» или «Лете в Сосняках». Да и «Дети Арбата», мегабестселлер перестроечных времен, год за годом все сильнее отодвигаются в тень. А «Кортик» вроде как еще живее всех живых: это правда замечательная детская повесть, к тому же запечатавшая в себе воздух 20-х годов. Одно из первых его изданий сразу вышло в знаменитой «Библиотеке приключений» на равных правах с Жюлем Верном, Александром Дюма и Марком Твеном. Те, кто в детстве прочел «Кортик» в этой серии, мысленно так и держат Рыбакова на одной с ними полке.
«Я МЕЧЕНЫЙ, НА МНЕ КЛЕЙМО»
Миша Поляков, герой «Кортика», до того, как переехать в Москву, жил в городке Ревске. А Анатолий Рыбаков (тогда он носил фамилию Аронов) - в украинском городке Сновске, который позже переименовали в Щорс. Жил с бабушкой и дедушкой, очень серьезным и уважаемым человеком, старостой синагоги. И потом вспоминал это время как вполне счастливое.
Отец, который в конце концов забрал Толю и его сестру в Москву, был замечательным изобретателем и рационализатором, получал награды за свои нововведения (однажды он сумел спасти от порчи тысячи тонн картофеля, переработав его на крахмал с помощью своей «крахмалоловушки»), но отличался крайне неприятным, раздражительным характером, детей своих откровенно не любил, а их мать изводил бесконечными придирками. Толя старался как можно больше времени проводить на улице (он жил в конце Арбата, - три корпуса дома № 51, в окрестностях которых разворачивается действие «Кортика», существуют и сейчас), бесконечно ходил в кинотеатр «Арс», видел «Принцессу Турандот» в постановке Евгения Вахтангова... Потом учился в экспериментальной московской опытно-показательной школе-коммуне на Остоженке, потом - в институте инженеров транспорта. И был правоверным пионером, а затем и комсомольцем.
Как-то так выходит из его мемуаров, что наименее приятные люди из его тогдашнего окружения оказались самыми живучими. Яркие и талантливые быстро сгорели, а те, кто догадался мимикрировать и выглядеть максимально серым, благополучно дожили до старости и пенсионерского комфорта. Сам Рыбаков мимикрировать не сумел, и в 22 года загремел в ссылку (когда его спрашивали, почему, отвечал: «В институте в стенгазете стишки написали, не понравились начальству. А тут заместителя директора посадили, я за него вступался в свое время. Вот всех и повязали одной веревочкой»).
Ссылка продлилась три года, по меркам 30-х годов еще вегетарианский приговор, но после этого Рыбаков метался по стране, не находя покоя. Мучительно (и небезосновательно) боялся, что посадят снова, и уже всерьез. «Я меченый, (...) на мне клеймо, бессрочное, до конца жизни. Если я предъявляю паспорт в отделе кадров или сдаю в милицию на прописку, то отметка мгновенно становится известной местному отделению НКВД, оно берет меня «на карандаш», я становлюсь объектом их слежки, их охоты, возле меня появляются осведомители, чтобы накрутить новое дело, а если дело накрутить не удастся, то просто посадить при очередной разнарядке, чистке, всплеске репрессий, ведь я «ранее судимый» по статье 58–10 — за контрреволюционную агитацию и пропаганду, уже битый, поверженный, «обиженный», самый подходящий кадр для пополнения трудовых лагерей»...
ЧЕРНИЛЬНИЦА КАК ДВИГАТЕЛЬ СЮЖЕТА
Но потом была война, он дошел до Германии, а там с него «за проявленное отличие в боях с немецко-фашистскими захватчиками» судимость просто сняли, и разрешили вновь жить в Москве и других крупных городах. В Германии он купил себе пишущую машинку с русским шрифтом и принялся сочинять книгу: понимал, что ему уже 35 лет, и либо он станет писателем сейчас, либо уже никогда. (Вообще он начинал писать еще в ссылке, но написанное тогда оказалось откровенно неудачным).
Он помнил, что в детстве у него был красивый кортик, - вокруг него и начал закручивать действие. В Москве отнес рукопись в Детгиз. Один редактор сказал, что у него буксует действие, и слишком много эпизодов из жизни пионеров и комсомольцев - надо все переписывать с упором на экшен. Переписал, отнес другому редактору, тот сказал: «Главный ваш недостаток - крен в сторону детектива, а самое значительное — жизнь пионеров, комсомольцев — проходит фоном...» Рыбаков все переписал в третий раз, но не жаловался, а вспоминал, что только тогда «научился строить сюжет»: теперь он нашел баланс между описанием московских 20-х и приключениями. И все сложилось: «Кортик» ждал быстрый успех. Попытки отдельных критиков объявить его похожим на фильм «Багдадский вор» и взвизгнуть «на такой литературе недопустимо воспитывать советских детей!» потерпели провал - защитников у повести было гораздо больше.
Один из редакторов, включивший «Кортик» в ту самую «Библиотеку приключений», сказал, что одной повести недостаточно для полноценного тома, - нужно немедленно написать продолжение такого же объема. «А потом, глядишь, вы и третью [книгу] напишете, вот вам и трилогия, вот вы и классик. У нас ведь кто классиком считается? Тот, кто написал трилогию». Рыбаков не был уверен в успехе, но... «Из Германии я привез чернильный прибор с двумя массивными чернильницами, красивый, мраморный, отделанный бронзой и увенчанный большой бронзовой птицей. Писал я на машинке, но на столе он стоял. При очередном переезде птица отломалась, и я увидел, что она полая внутри, и так как мыслил уже «приключенчески», то подумал, что такая птица могла бы служить тайником. Воображение заработало. За несколько месяцев я написал «Бронзовую птицу».
Третья книга - «Выстрел» - такой же знаменитой не стала, и все же Рыбаков трилогию завершил. А параллельно написал другую - про приключения старшеклассника Сергея Крашенинникова по кличке Крош. Он хотел описать в ней новое поколение подростков, родившихся накануне войны и росших при Хрущеве. Но сейчас куда лучше помнят телефильм 1980 года с музыкой Исаака Шварца, смешавший все карты: Крош теперь кажется одной из последних попыткой брежневского кино создать образ идеального советского подростка, юноши самых честных правил, одержимого поклонника Пушкина. Уже к концу 80-х зрители будут смотреть на него как на юродивого.
«МОЛОДЫЕ ЛЮДИ, ДЕВИЦЫ, ТОЛЬКО И ДУМАЮТ, С КЕМ БЫ ПЕРЕСПАТЬ!»
Главным романом своей жизни Рыбаков считал «Детей Арбата», к которым приступил вскоре после того, как Хрущев разоблачил культ личности. Он хотел рассказать о юности своего поколения, и о Сталине, о котором думал десятилетиями. Старался его понять, рассуждать так, как рассуждал он (однажды в гостях Анатолий Наумович всех потряс, когда начал говорить о чем-то с точки зрения вождя. Вениамин Каверин потом написал: «Вечер мы провели со Сталиным… Сталиным был Рыбаков»).
Между прочим, роман мог быть опубликован не в 80-е, а в конце 60-х: в 1965-м Рыбаков подписал договор с «Новым миром», через год сдал рукопись, публикацию уже анонсировали. Но тут Брежнев выступил с речью, в которой отметил исключительную роль Сталина в победе над Германией. Ничего такого в его словах вроде бы не было, но зал встретил эти слова овацией. Все решили, что Сталин реабилитирован. И вскоре главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, пришедший от «Детей Арбата» в восторг, с горечью говорил автору: «Роман, конечно, подпадает под «табу», но не я это «табу» установил. А когда «табу» будет снято, наш журнал почтет за честь опубликовать его на своих страницах... Ставить сейчас вопрос о вашем романе бесполезно. Я не Крез, Анатолий Наумович, но я с удовольствием дам вам свои деньги, лично свои, чтобы вы могли спокойно работать и закончить следующую книгу...»
От денег Рыбаков отказался. Еще один слабый шанс опубликовать «Детей Арбата» появился в конце 70-х, но в КГБ сочли, что книга «представляет большой интерес для центров идеологической диверсии». Рукопись ходила по рукам - ее давал читать знакомым сам Рыбаков, и с нею постепенно ознакомилась вся литературная Москва; он упоминал о книге во всех интервью; как потом писал Михаил Горбачев, она стала событием задолго до публикации. Но даже когда ее прочел Александр Яковлев, когда до публикации оставалось совсем немного, возникали какие-то нелепые претензии: Яковлеву не понравилось, что в книге слишком много секса, «молодые люди, девицы только и думают, с кем бы переспать. Я тоже был молодой, но в наше время так не думали…»
«Я улыбнулся, это от него не ускользнуло.
- Сколько вам было лет, Александр Николаевич, когда вы ушли в армию?
- Семнадцать с половиной.
- Не было бы войны, вы бы через год-два спали с девочками за милую душу».
А уж сколько было споров по поводу Сталина! Еще в конце 1986 года «Детей Арбата» обсуждали на Политбюро, и Егор Лигачев говорил «Ясно, что такой роман публиковать нельзя», а Горбачев поддакивал: «Если все затеять, как это было на XX съезде партии, начать самим себя разоблачать, уличать в ошибках, то это был бы самый дорогой и самый желанный подарок нашему врагу». И все-таки книгу напечатали, и на Анатолия Рыбакова обрушилась оглушительная, и, без преувеличения, всемирная слава. «Грэм Грин сказал, что во Франции много говорят о «Детях Арбата» и ему очень приятно познакомиться со мной...»
Анатолий Наумович ездил по всему миру, много жил в Америке, лечился там, в 87 лет начал новый роман о новом времени; героем должен был стать сын второплановых персонажей «Детей Арбата» и их продолжений, а действие разворачивалось бы в 90-е. «Роман просится по объему, по масштабу на трилогию» - говорил он в начале 1998-го. А в конце 1998-го писатель умер в Нью-Йорке.
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru