Деревня Глуховка задыхалась от июльского зноя. Воздух дрожал над пыльной дорогой, разделяющей два подворья — Вороновых и Завьяловых. Посреди этой границы, на спорном «аппендиксе» выжженной земли, стоял старый сруб колодца. Его ворот давно не смазывали, и каждый раз, когда кто-то решался набрать воды, деревня оглашалась визгом, похожим на крик раненой птицы.
Для Степана Воронова, главы семьи в третьем поколении, этот звук был боевым кличем. Он стоял у окна, отодвинув засаленную занавеску, и наблюдал, как соседский сын, двадцатилетний Артём Завьялов, направляется к колодцу.
— Опять лезет, ирод, — прохрипел Степан, сжимая кулаки. — Настенька! Ты гляди, опять их порода к нашему источнику присосалась!
Настя, его младшая дочь, сидела за столом и делала вид, что перебирает ягоды. Её пальцы в соку малины дрожали. Она знала, что сейчас начнется ритуал.
Степан выскочил на крыльцо.
— Эй, косорукий! — крикнул он через забор. — Тебе что, своего крана мало? Опять общую воду мутишь?
Артём остановился, не донеся ведро до сруба. Он медленно обернулся. Его лицо, загорелое до бронзы, оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнули искры.
— Земля эта, дядь Степ, дедом моим еще меряна. И колодец дед мой ставил. Так что иди, присядь, пока солнце голову совсем не напекло.
Это была искра в бочке с порохом. За три поколения вражда Вороновых и Завьяловых превратилась в местную религию. Началось всё, как гласило семейное предание Вороновых, с того, что дед Завьялов передвинул межу на два локтя, чтобы захватить колодец. Завьяловы же божились, что это Вороновы под покровом ночи перенесли забор.
За десятилетия конфликт оброс жуткими и нелепыми подробностями. В прошлом году у Вороновых разом подохли все куры — Степан был уверен, что Завьялов-старший подсыпал крысиный яд в зерно. В ответ Степан «случайно» проехался на тракторе по полю отборного картофеля соседей. Деревня привыкла: если у кого-то загорался сарай или засыхала яблоня — ищи след за забором.
Но у Насти и Артёма была своя тайна, которая жгла сильнее любого зноя.
Когда Артём наконец ушел, не дождавшись продолжения брани, Настя выждала час. Она знала, что отец уедет на лесопилку, а мать заляжет в прохладной горнице с мигренью.
Местом их встреч стала старая баня на отшибе, у самого леса. Она официально принадлежала Вороновым, но из-за близости к болоту была заброшена еще до рождения Насти. Мох покрыл её стены, а крыша опасно просела, делая постройку невидимой для случайных глаз.
Настя пробиралась через заросли крапивы, чувствуя, как сердце колотится в самом горле. Она вошла в полумрак предбанника, пахнущий прелыми вениками и старой смолой.
— Ты опоздала, — раздался тихий голос из угла.
Артём сидел на лавке. Он протянул руку, и Настя, забыв про осторожность, прижалась к его плечу. В этом пространстве не было ни границ, ни межей, ни яда в колодцах.
— Отец опять кричал, — прошептала она. — Артём, это никогда не кончится. Вчера он говорил, что если увидит кого-то из ваших на нашей половине леса, возьмется за ружье. Он с ума сходит.
Артём перебирал её светлые волосы. Его пальцы были жесткими от работы, но нежными.
— Мой старик не лучше. Вчера весь вечер чистил берданку и рассказывал, как твой дед, Егор, в пятидесятые годы украл у нас племенного быка и зарезал ночью. Они живут этой ненавистью, Насть. Будто без неё они просто два старика в пустой деревне.
— Почему они так ненавидят друг друга? — Настя подняла на него глаза. — Неужели всё дело в этом клочке земли с гнилым колодцем? Там же вода горькая, её даже коровы неохотно пьют.
— Я спрашивал отца, — вздохнул Артём. — Он начинает орать про справедливость и кровную обиду. Говорит, что Вороновы — это гнилое семя. Но знаешь, что странно?
— Что?
— Бабка моя, когда слышит фамилию твоего деда, всегда крестится и уходит в другую комнату. И глаза у неё при этом не злые. Они... испуганные. Будто она знает что-то, чего нам не говорят.
В этот момент снаружи хрустнула ветка. Влюбленные замерли, перестав дышать. В щель между бревнами Настя увидела мужской силуэт. Это был не её отец. Это был Михаил Завьялов, отец Артёма. Он шел по тропе к колодцу, неся в руках какой-то сверток.
Он остановился у того самого спорного места. Огляделся. Его лицо, обычно суровое и грубое, сейчас выглядело странно: на нем читалась смесь горечи и какой-то древней, неутихающей боли. Он подошел к колодцу и, вместо того чтобы набрать воды, просто положил ладонь на старый сруб.
— Ну что, Егор, — негромко произнес он в пустоту, обращаясь к покойному деду Насти. — Твои плодятся, мои растут. А мы всё делим...
Он постоял так минуту, затем резко развернулся и ушел, оставив после себя тяжелое молчание.
— Он назвал твоего деда по имени, — прошептал Артём. — Без проклятий.
— Нам нужно узнать правду, — Настя отстранилась. — Пока они не поубивали друг друга. Или нас.
Вечером того же дня драма вышла на новый виток. Степан Воронов обнаружил, что его любимый пес, старый цепной Полкан, скулит и бьется в судорогах. Рядом валялся кусок подброшенного мяса.
— Завьяловы! — взревел Степан на всю деревню, вынося на крыльцо заряженное солью ружье. — Выходите, гады! Хватит в спину плевать, выходи в открытую!
Он не знал, что Артём в это время был в сарае, пытаясь отмыть краску с ворот, которую кто-то плеснул туда часом ранее. Спираль безумия закручивалась, и старая баня больше не казалась безопасным убежищем.
Ночь после отравления Полкана выдалась тяжелой. Собаку удалось спасти — Настя тайком от отца влила в пасть пса литр парного молока с углем, пока Степан метался по двору с ружьем, выкрикивая проклятия в темноту. К утру ярость отца сменилась мрачной, тяжелой тишиной. Он сидел на крыльце, точил косу, и звук металла о камень разносился по деревне, как скрежет зубов.
Настя понимала: время уходит. Вражда, дремавшая в фазе мелких пакостей, переходила в нечто кровавое.
— Мне нужно поговорить с бабушкой, — прошептала она себе под нос, глядя в окно на забор Завьяловых.
Баба Маша, вдова того самого Егора Воронова, с которого якобы началась вражда, жила в дальнем флигеле. Ей было за восемьдесят, она почти не выходила на свет, предпочитая проводить дни в окружении старых икон и запаха сушеной полыни. В деревне её считали чуть ли не блаженной, но Настя знала: разум у старухи острый, как бритва, просто она предпочитает помалкивать.
Настя вошла к ней, когда солнце стояло в зените. В комнате было прохладно и пахло пылью.
— Бабуль, — Настя присела на край сундука. — Расскажи мне про деда Егора. И про Завьяловых.
Старуха медленно повернула голову. Её глаза, подернутые дымкой катаракты, казались видящими насквозь.
— Про колодец хочешь знать? — скрипучим голосом спросила она. — Все вы про колодец спрашиваете. Справедливости ищете на земле, которая воду горькую рожает.
— Не про землю я, бабушка. Вчера Михаил Завьялов у колодца стоял. Не ругался, не плевал. Он с дедом моим разговаривал, будто тот живой. «Ну что, Егор», говорит... Почему они так ненавидят друг друга, если даже имен не забыли?
Баба Маша вдруг мелко затряслась — то ли от смеха, то ли от рыданий.
— Ненависть — это тоже клей, дочка. Иногда он держит крепче, чем любовь. Дед твой и Савва Завьялов, отец Мишки, не всегда заборами мерялись. Они вместе в город на заработки ездили, вместе дом строили... А потом пришла Катерина.
Настя затаила дыхание. Это имя раньше не звучало в семейных ссорах.
— Какая Катерина?
— Соседка их, — старуха уставилась в окно. — Красавица была, коса до пояса, глаза — как омуты. Она жила в том доме, что сейчас заброшен, за леском. И Егор мой, и Савва за ней хвостами ходили. А колодец... колодец этот они вместе копать начали. Для неё копали. Чтобы Катеньке за водой далеко не ходить.
Старуха замолчала, перебирая пальцами край платка.
— И что случилось? — поторопила Настя.
— Случилось то, что случается, когда двое мужчин одну женщину в сердце впускают. Она выбрала одного, а замуж пошла за другого. А колодец остался. И межа эта... Она не землю делит, Настя. Она рану делит. Которая за семьдесят лет так и не затянулась.
Настя вышла от бабушки с гудящей головой. Значит, дело не в праве собственности, а в старой обиде? Но почему тогда отец так ярится? Неужели он знает?
В полдень она снова пробралась к старой бане. Артём уже ждал её, он выглядел изможденным.
— Отец запер сарай на замок, — сказал он вместо приветствия. — И сказал, что если увидит меня с тобой, проклянет. Настя, нам надо уезжать. В город, куда угодно. Здесь воздух отравлен.
— Подожди, Артём, — она схватила его за руки. — Я говорила с бабушкой. Была какая-то Катерина. Наш дед и твой дед были влюблены в одну женщину. Колодец — это их общая память о ней.
Артём нахмурился.
— Катерина? Постой... У нас на чердаке есть старый сундук с письмами. Отец никогда не разрешал мне туда соваться. Говорил, что там «хлам покойного Саввы».
— Мы должны их найти, — твердо сказала Настя. — Если мы покажем им, что причина их войны — просто старая ревность, может, они очнутся?
— Ты не знаешь моего отца, — горько усмехнулся Артём. — Для него эта «ревность» — дело чести. Но я попробую. Приходи сюда сегодня в полночь. Если я найду что-то, принесу.
Остаток дня прошел в тревожном ожидании. Вечером Степан снова отличился: он решил выкопать глубокую канаву вдоль забора, чтобы «завьяловские стоки» не шли на его огород. Работа шла тяжело, земля была каменистой, и к десяти вечера он, вконец озлобленный, ввалился в дом, требуя самогона.
Настя дождалась, пока отец уснет тяжелым, храпящим сном. Она выскользнула из дома, стараясь не скрипеть половицами. Ночь была безлунной, деревня казалась вымершей. Только у колодца горел тусклый фонарь — это Михаил Завьялов, видимо, тоже не спал, карауля свои границы.
Насте пришлось делать крюк через овраг, чтобы не попасться на глаза соседу. Когда она добралась до бани, Артём уже был там. В руках он держал пожелтевшую пачку бумаг, перевязанную простой бечевкой.
— Нашел, — прошептал он. Его голос дрожал. — Настя, это не просто письма. Это дневник. Мой дед Савва вел его в те годы.
Они зажгли маленькую свечу, спрятав её в старое ведро, чтобы свет не пробивался в щели. Артём развязал бечевку. Листы были ломкими, пахли плесенью и временем.
«14 июня 1954 года. Сегодня Егор сказал, что Катя обещала ему свидание у старого дуба. Врет, собака. Я видел, как она ему улыбалась, но в глазах у неё холод. Мы сегодня докопали до воды. Вода пошла черная, горькая. Егор говорит — очистится. А я думаю — это знак. Недоброе мы дело затеяли, на двоих одно счастье не делится...»
Они листали страницы, пропуская описания посевных и колхозных будней.
«20 августа. Катя выбрала. Сказала, что пойдет за Егора, потому что у него дом справнее. А мне в лицо смеялась. Егор ходит гордый, а я на колодец смотреть не могу. Каждое ведро, что он оттуда берет — как из моей души черпает. Сказал ему сегодня, что земля под колодцем — моя. Он в драку полез. Первый раз за десять лет друг на друга руку подняли. Кровь на сруб попала. Теперь точно вода горькой будет».
— Видишь? — Настя ткнула пальцем в строчку. — Она выбрала моего деда из-за дома! А твой дед не смог этого простить.
— Читай дальше, — Артём перевернул страницу. — Тут самое страшное.
«12 сентября. Катя пропала. Уехала в город, ни слова не сказав. Говорят, нашла там какого-то инженера. Егор винит меня, говорит, я её запугал своими угрозами. Я виню его — не уберег. Теперь мы оба ни с чем. Но землю я ему не отдам. Пусть этот колодец стоит как памятник нашему позору. Буду грызть его до последнего вздоха, чтобы он знал — ничего у него не вышло».
Настя закрыла глаза.
— Значит, она бросила их обоих. И они, вместо того чтобы забыть её, начали воевать за место, где когда-то были счастливы в своей надежде.
— Но это не всё, — Артём вытащил из пачки отдельный листок. Это была фотография.
На ней двое молодых парней — Егор и Савва — стояли в обнимку, широко улыбаясь. Между ними стояла тонкая девушка с длинной косой. На обороте карандашом было написано: «Глуховка. 1954 год. Мы были братьями, пока не стали соседями».
— Если мы покажем это отцам... — начала Настя.
Внезапно дверь бани с грохотом распахнулась. На пороге стоял Степан Воронов с фонарем в одной руке и топором в другой. Его глаза налились кровью, когда свет выхватил из темноты его дочь и сына заклятого врага.
— Так вот ты где, дрянь! — проревел он. — Снюхалась с этим выродком!
За его спиной из тени выступил Михаил Завьялов. Он молчал, но его тяжелое дыхание было слышнее любого крика. В руках он сжимал тяжелый лом.
— Артём, отойди от неё, — глухо произнес Михаил. — Сейчас я буду учить соседа, как детей воспитывать.
Ситуация достигла точки невозврата. Старая баня, ставшая свидетелем любви, превратилась в арену для расправы, которой Глуховка еще не видела.
Воздух в тесной бане стал густым и едким, словно перед грозой. Степан Воронов шагнул внутрь, и гнилые половицы жалобно взвизгнули под его тяжелыми сапогами. Топор в его руке не был случайностью — он брал его, чтобы подрубить колышки на меже, но сейчас лезвие хищно поблескивало в свете фонаря, отражая безумие в глазах хозяина.
— Папа, стой! — Настя вскочила, загораживая собой Артёма. — Ты всё не так понял! Посмотри, что мы нашли!
— С дороги, — прохрипел Степан. — Я видел, как ты за ним бегала. Я терпел, когда они кур травили, когда колодец засирали. Но чтобы моя кровь с этим... с этим семенем иудиным мешалась?
Михаил Завьялов, стоявший в дверях, сделал шаг вперед. Его лом глухо стукнул о порог.
— Мой сын — не иуда, Степан. А вот ты всегда был вором. Твой отец украл у моего деда мечту, а ты теперь хочешь жизнь моему парню испортить? Артём, пошли домой. Пусть этот безумец сам со своими тенями воюет.
— Никуда он не пойдет! — взревел Степан, замахиваясь топором не на Артёма, а на старый дневник, который парень всё еще прижимал к груди. — Что это у вас? Опять козни строите? Бумажки мараете, чтобы землю оттяпать?
Артём не отступил. Он поднял пожелтевшую фотографию так, чтобы свет фонаря упал прямо на лица молодых Егора и Саввы.
— Посмотрите! — выкрикнул он, и его голос сорвался от ярости и отчаяния. — Посмотрите на них! Они были друзьями! Они этот колодец вдвоем рыли! Вы тридцать лет грызете друг другу глотки из-за женщины, которая бросила их обоих и уехала в город!
Михаил замер. Его рука, сжимавшая лом, заметно дрогнула. Он прищурился, вглядываясь в маленькое фото. Степан тоже застыл, тяжело дыша. На секунду в бане воцарилась тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечиков снаружи.
— Откуда это? — голос Михаила стал неестественно тихим.
— Из дедова сундука, — ответил Артём. — Тут дневник, отец. Дед Савва писал, как он ненавидел Егора за то, что Катя его выбрала. А Егор ненавидел Савву, потому что думал, что тот её выжил из деревни. Они сами выдумали эту войну, чтобы не признавать, что просто оказались ей не нужны!
Степан выхватил фотографию. Его грубые, мозолистые пальцы коснулись изображения отца — молодого, смеющегося, еще не согбенного годами тяжкого труда и злобы.
— Катерина... — прошептал Степан. — Мать говорила, что это ведьма была с соседнего хутора. Что она прокляла наш род...
— Она не проклинала, папа! — Настя подбежала к отцу, хватая его за рукав. — Это вы сами себя прокляли этой памятью. Посмотри на нас с Артёмом. Мы любим друг друга. Неужели ты хочешь, чтобы еще через тридцать лет наши дети так же стояли здесь с топорами из-за ржавой воды?
Степан медленно опустил топор. Его лицо осунулось, став серым, как пепел. Он посмотрел на Михаила. Тот стоял, опустив голову, и его плечи мелко подрагивали. Старый враг выглядел сейчас не грозным агрессором, а потерянным ребенком.
— Мой старик... — начал Михаил, с трудом подбирая слова. — Он перед смертью всё звал кого-то. Мы думали — мать. А он звал: «Катя, не пей из колодца, вода горькая...» Мы думали, бредит. А он, видать, про ту самую первую воду вспомнил.
Казалось, морок начал рассеиваться. Но в Глуховке ничего не заканчивалось просто так.
Снаружи раздался пронзительный женский крик. Это была мать Насти, которая, проснувшись и не найдя дочери, выбежала на улицу и увидела свет в старой бане.
— Пожар! Помогите! Завьяловы баню жгут! — кричала она, в ужасе будя всю деревню.
Через пять минут у бани собралась толпа. Деревенские, подогретые многолетними слухами о вражде, прибежали с ведрами, вилами и лопатами. Видя стоящих друг напротив друга Степана с топором и Михаила с ломом, толпа загудела.
— Бей их, Степан! — крикнул кто-то из темноты. — Давно пора этих захватчиков прогнать!
— Сами вы захватчики! — огрызнулись сторонники Завьяловых. — У Степана корова в прошлом месяце на наш луг зашла, так он её и не вывел!
Накал страстей был таков, что одно случайное движение могло превратить деревню в пепелище. И тут вперед вышла баба Маша. Она двигалась удивительно быстро для своего возраста, расталкивая мужиков клюкой.
— А ну замолчали, псы плешивые! — гаркнула она так, что даже Степан вздрогнул. — Разошлись!
Старуха подошла к самому колодцу, который стоял в кольце факелов и фонарей. Она посмотрела на сруб, затем на Степана и Михаила.
— Хватит врать, — сказала она, глядя прямо в глаза Степану. — Пора сказать, чья это земля на самом деле.
— Мама, уйди, не до тебя сейчас, — буркнул Степан, пытаясь спрятать топор за спину.
— Нет, до меня! — баба Маша ударила клюкой о землю. — Вы всё про Катерину толкуете? Про то, как она уехала? Так вот, никуда она не уезжала. В ту осень, когда они с Егором расписаться хотели, пришла она к колодцу ночью. Савва её там подкараулил. Не тронул он её, нет. Просто сказал, что если она за Егора пойдет, он колодец отравит, а дом сожжет. Она испугалась. Не за себя — за Егора своего испугалась.
Толпа замерла. Настя и Артём переглянулись.
— Она ушла лесом, в грозу, — продолжала старуха, и слезы потекли по её морщинистым щекам. — И не в город она ушла. На болоте её через неделю нашли. Утопла девка. Тихо схоронили, чтобы скандала не было. А Егор с Саввой... они оба знали. Оба друг друга винили. Один — что напугал, другой — что не защитил. И чтобы с ума не сойти от вины, они придумали эту войну за землю. Потому что ненавидеть соседа легче, чем ненавидеть себя.
Степан выронил топор. Металл звякнул о камень, и этот звук показался оглушительным. Михаил закрыл лицо руками.
— Так чья земля-то, бабушка? — тихо спросил кто-то из толпы.
— Ничья, — отрезала баба Маша. — Катеринина это земля. И колодец её. А вы на её костях танцы три поколения устраиваете.
В этот момент земля под колодцем будто вздохнула. Старый сруб, подточенный десятилетиями гнили и подкопанный вечерней канавой Степана, вдруг опасно накренился. Послышался треск ломающегося дерева.
— Назад! — крикнул Артём, хватая Настю за талию и оттаскивая её от края.
С глухим рокотом старый колодец начал оседать. Гнилые бревна рушились внутрь, увлекая за собой пласты каменистой почвы. Пыль поднялась столбом. Когда она улеглась, на месте многолетней вражды зияла глубокая черная дыра, из которой пахнуло сыростью и забвением.
Граница исчезла. Спорный клочок земли просто провалился в бездну, не оставив ни межи, ни источника.
Степан и Михаил стояли по разные стороны образовавшегося провала. Они смотрели друг на друга через пустоту, и в этом взгляде уже не было яда. Была только бесконечная, выматывающая усталость.
— Ну что, сосед, — горько усмехнулся Михаил, отбрасывая лом. — Нет больше колодца. И делить больше нечего.
Степан молчал долго. Потом он посмотрел на Настю, на Артёма, который всё еще крепко держал её за руку.
— Есть чего, — глухо ответил он. — Детей делить будем. Чтобы они в этой яме не захлебнулись, как мы.
Казалось, на этом история должна закончиться. Но когда рассвет начал окрашивать небо над Глуховкой в нежно-розовый цвет, Артём заметил что-то на дне обвала. Среди обломков сруба что-то блестело.
Он осторожно спустился на край ямы. Там, зажатая между камнями, лежала старая жестяная шкатулка, которую когда-то, много лет назад, кто-то спрятал в основании колодца.
— Настя, иди сюда! — позвал он.
Они еще не знали, что эта находка перевернет историю их семей окончательно, открыв последнюю, самую горькую главу в жизни их дедов.
Солнце медленно выплывало из-за леса, окрашивая Глуховку в цвета меди и золота. Дымка над ямой, поглотившей старый колодец, постепенно рассеивалась. Деревенские жители, притихшие и пристыженные словами бабы Маши, начали расходиться. Остались только четверо: два отца, застывшие по разные стороны провала, и двое влюбленных, склонившихся над краем бездны.
Артём осторожно вытянул жестяную шкатулку из влажной земли. Она была покрыта ржавчиной, а замок давно сгнил. Степан и Михаил непроизвольно сделали по шагу вперед, забыв о недавней вражде. Любопытство, смешанное со страхом перед прошлым, на миг объединило их.
Настя коснулась пальцами крышки.
— Открывай, — прошептала она.
Крышка поддалась с сухим хрустом. Внутри не было золота или драгоценностей. Там лежали две вещи: потемневшее от времени серебряное кольцо с недорогим камешком и запечатанный в восковую бумагу конверт.
Михаил узнал кольцо первым. Его губы дрогнули.
— Это кольцо моей матери... Савва говорил, что потерял его на сенокосе. А он, выходит, его для неё берег.
Степан взял конверт. Его руки, еще испачканные землей от рытья канавы, подрагивали. Он вскрыл бумагу. Внутри оказался документ, пожелтевший, но сохранивший четкость букв. Это была дарственная на тот самый клочок земли, оформленная сельсоветом в пятьдесят четвертом году.
— «Мы, нижеподписавшиеся Егор Воронов и Савва Завьялов...» — начал читать Степан вслух, и голос его креп с каждым словом. — «Передаем этот участок земли и выкопанный на нем колодец в совместное владение... для общего пользования семей наших... в знак нерушимой дружбы и в память о Катерине, которая была нам обоим дороже жизни».
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была тяжелее грозового неба. Документ, подписанный их отцами в миг редкого просветления и примирения перед тем, как ревность окончательно выжгла их души, лежал теперь перед ними. Деды пытались спасти свою дружбу. Они пытались сделать колодец символом мира, а не войны. Но обида оказалась сильнее бумаги.
Михаил посмотрел на Степана. В его глазах больше не было вызова.
— Они хотели, чтобы мы жили вместе, Степа. Они ведь сами всё это написали. Своими руками.
Степан медленно опустил листок. Он посмотрел на провал, где когда-то стояла граница его мира.
— А мы тридцать лет друг другу заборы ломали, — глухо отозвался он. — Собак травили. Детей прятали. Михаил... я ведь Полкана твоего тоже... того... прошлой весной.
Михаил горько усмехнулся.
— Знаю. А я твой трактор сахаром заправил пять лет назад. Думал, сдохнет машина — тебе неповадно будет на мою межу заезжать.
Они стояли друг напротив друга — два немолодых мужчины, внезапно осознавших, что потратили лучшие годы жизни на охрану пустой ямы.
— Папа, — Настя подошла к Степану и взяла его за руку. — Смотрите.
Она указала в глубину провала. Там, среди обломков старого гнилого сруба и камней, начало пробиваться что-то новое. Вода, долгое время зажатая в узких кольцах колодца, нашла выход через обвал. Она больше не была черной или ржавой. Чистый, прозрачный ручей прокладывал себе путь сквозь глину, вымывая вековую грязь.
— Жила открылась, — прошептал Артём. — Настоящая жила. Не горькая.
Вода быстро заполняла дно ямы, превращая её в небольшое, чистое зеркало. В нем отражалось небо и лица людей, стоящих наверху.
Степан первым протянул руку через край провала. Михаил помедлил секунду, а затем крепко сжал ладонь соседа. Это было не просто рукопожатие — это был треск ломающегося льда, который сковывал деревню десятилетиями.
— Ладно, — Степан шмыгнул носом и резко отвернулся, пряча набежавшую слезу. — Хватит сырость разводить. Михаил, у тебя цемент есть? Надо края ямы укрепить, чтобы огород не уплыл.
— Есть цемент, — отозвался Михаил, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала бодрость. — И камня привезу. Сделаем нормальный спуск. Для всех.
Настя и Артём стояли чуть поодаль, наблюдая, как их отцы начинают обсуждать строительство. В этом не было пафоса, только обыденные крестьянские хлопоты, за которыми скрывалось великое прощение.
— Ты уедешь? — тихо спросила Настя, глядя на Артёма.
Он обнял её за плечи, и на этот раз не оглядывался на окна домов.
— Зачем? Теперь здесь дышать можно. Построим дом, Насть. Прямо здесь, на стыке. Чтобы ни одного забора больше не было.
Прошло три месяца. Глуховка изменилась. На месте страшного провала теперь красовался аккуратный каменный бассейн с чистейшей водой. К нему вела широкая тропа, по которой теперь ходили все — и Вороновы, и Завьяловы. Старую баню разобрали на дрова, а на её месте Артём начал закладывать фундамент нового дома.
Баба Маша часто сидела на скамейке у нового источника. Она больше не пряталась в темном флигеле.
— Слышишь, Егор? — шептала она, глядя на играющих у воды детей. — Вода-то сладкая стала. Успокоились вы, и земля успокоилась.
В день свадьбы Насти и Артёма гуляла вся деревня. Столы накрыли прямо на меже, которой больше не существовало. Степан и Михаил сидели во главе стола, разливая домашнюю настойку из одной бутылки.
Правда о Катерине осталась в той жестяной шкатулке, которую теперь хранили как семейную реликвию. Оказалось, что самая страшная вражда питается не землей и не деньгами, а тайными ранами сердца. И стоит только вынести эти раны на свет, как они начинают затягиваться.
Когда солнце начало садиться, Настя и Артём подошли к источнику. Они зачерпнули воды ладонями и дали друг другу испить. Вода была холодной, бодрящей и удивительно вкусной — вкус новой жизни, в которой больше не было места для яда прошлого.
Деревня Глуховка засыпала. И впервые за три поколения в ней не слышно было лая злых псов или стука топоров, подправляющих межу. Только тихий шепот ручья, который теперь объединял то, что когда-то было разделено.
