Февраль в тот год выдался не просто холодным — он был беспощадным, словно сама природа решила проверить всех живущих на прочность. Тайга стояла оцепенелая, превратившись в бесконечный храм ледяного безмолвия. Морозы давили такие, что, казалось, звенел сам воздух, натянутый, как гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Деревья, вековые кедры и корабельные сосны, не выдерживали внутреннего напряжения: они трещали и стреляли в ночи, и звуки эти разносились на километры, пугая, как пушечная канонада. Снег под ногами перестал быть снегом — он стал сухим, жестким и скрипучим песком, который не лепился, а рассыпался колючей пылью. В такую пору даже самый голодный зверь предпочитает лежать в норе, свернувшись в тугой клубок и экономя драгоценное тепло, и только смертельный голод или безумие могут выгнать его наружу.
Елена остановилась, чувствуя, как сердце гулко бьется где-то в горле. Она поправила лямку тяжелого, пропитанного запахом хвои и оружейного масла рюкзака, и перевела дыхание. Пар густыми, плотными клубами вырывался из её рта, и мороз тут же хватал эту влагу, превращая её в иней, который мгновенно оседал тяжелой бахромой на воротнике бушлата, бровях и ресницах. Ей было сорок пять. Для городской женщины это возраст расцвета, косметических салонов и вечерних сериалов. Но здесь, в бескрайнем лесу, паспортные данные не имели никакого значения. Тайга не спрашивала год рождения. Здесь значение имели только выносливость жил, острота глаза, чуткость слуха и умение не врать самой себе.
Она была потомственным егерем, дочерью лесника и внучкой охотника. Лес был не просто местом её работы — он был её домом, её суровым храмом и, пожалуй, единственным собеседником, который никогда не перебивал. Три года назад её жизнь раскололась надвое. Не стало мужа, Андрея. Он был человеком редкой породы — крепкий, немногословный, надежный, как столетний кедр, за которым не страшна никакая буря. Сердечный приступ настиг его прямо на тропе, когда он проверял солонцы. Елена нашла его сама.
После похорон она осталась на дальнем кордоне одна. Местные в деревне, что лежала в сорока верстах отсюда по зимнику, крутили пальцем у виска. Шептались бабы у колодца, качали головами мужики: «Не дело это. Женщине — одной? В такой глухомани? Свихнется или сгинет». Ей прочили возвращение в город, к сытому комфорту. Но Елена не уехала. Она просто не представляла, как жить среди бетона и суеты, где нельзя услышать, как падает с ветки снег.
За эти три года одиночества она изменилась. Стала суше, жестче, словно выветрилась, как скальная порода. Её взгляд, и раньше не отличавшийся особой мягкостью, теперь стал колючим, пронизывающим, способным пригвоздить к месту. Браконьеры, промышлявшие в этих краях пушниной и мясом, боялись её огненно, до дрожи в коленях. За глаза они звали её «Шаманихой». По деревне ходили слухи, что она не просто читает следы, как книгу, а чует темные замыслы людей за версты. Стоило кому-то из «лихих людей» поставить петлю на заячьей тропе или спрятать капкан в самом глухом, непролазном распадке, как на следующий же день там появлялась Елена. Она молча снимала снасть, рубила её топором и оставляла на видном месте сломанную ветку — свое фирменное предупреждение. Второго раза обычно не требовалось.
В этот день она делала большой обход северного квадрата. Широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, тихо шуршали, разрезая жесткий наст. Путь лежал к урочищу с мрачным названием «Чертов палец». Это было дурное место, которое даже опытные охотники старались обходить стороной. Огромные гранитные скалы там громоздились друг на друга, образуя каменный хаос, поросший кривыми, изувеченными ветрами соснами, чьи корни, словно узловатые пальцы ведьм, цеплялись за голый камень. Зверь туда не ходил — чуял недоброе, да и кормиться там было нечем. Но именно поэтому Елена должна была проверить урочище: браконьеры, зная о дурной славе места, любили прятаться там, где нормальный человек не пройдет.
Солнце, холодное и далекое, уже клонилось к закату, окрашивая снежные шапки гор в тревожные, багрово-фиолетовые тона. Тени от деревьев удлинились, стали густыми и синими. Именно в этот момент, в звенящей тишине заката, она услышала это.
Звук не был похож ни на вой, ни на рык. Это был странный, тягучий стон, полный такой запредельной боли и безнадежности, что у Елены мороз пробежал по коже под термобельем.
Елена замерла, превратившись в слух. Тишина. Только ветер чуть шумит в верхушках. Потом снова — тихий, скулящий плач, переходящий в хрип.
Она резко свернула с привычного маршрута, пробираясь сквозь бурелом. Лыжи цеплялись за кусты, ветки хлестали по лицу, но она упорно шла на звук, чувствуя, как внутри нарастает тревога. У подножия поваленной ветром огромной осины, в густой тени нависающего скального выступа, она увидела белое пятно, резко выделяющееся на фоне серого камня и потемневшего снега.
Это была волчица. Огромная, с густой, почти белоснежной шерстью — такая масть встречается в тайге крайне редко, раз в поколение. Зверь лежал на боку, неестественно, болезненно вытянув переднюю лапу. Лапа была зажата в ржавых, страшных зубьях старого, браконьерского капкана. Массивная цепь от ловушки была намертво прикручена толстой проволокой к стволу поваленной осины. Вокруг все было взрыто: волчица билась, грызла землю, пытаясь освободиться, но железо держало крепко.
Елена осторожно подошла ближе, стараясь не делать резких движений. Волчица вскинула голову. Елена ожидала увидеть оскаленную пасть, услышать яростное рычание, увидеть налитые кровью глаза загнанного хищника. Но ничего этого не было. Зверь не скалился. Волчица смотрела на женщину темными, глубокими, почти человеческими глазами, в которых читалась лишь безмерная, смертельная усталость и тихая мольба. Она была страшно истощена — бока ввалились так, что можно было пересчитать ребра, великолепная белая шерсть висела грязными клочьями. Видно было, что в железном плену она провела не один день, медленно угасая от холода и боли.
Елена привычным движением сняла с плеча ружье. Старая двустволка легла в руки. Закон тайги суров, но милосерден по-своему: раненого, истощенного хищника проще добить. Один выстрел — и конец мучениям. Иначе зверь будет умирать долго и страшно, или, вырвавшись, озвереет от боли и начнет нападать на людей. Палец привычно лег на скобу, нащупывая курок.
Она смотрела в глаза волку, а волк смотрел в глаза ей. И в этом взгляде было столько мудрости и покорности судьбе, что палец Елены окаменел.
— Что ж ты, дурная, сюда полезла? — тихо спросила Елена. Голос прозвучал хрипло и чуждо после долгого молчания в лесу.
Волчица моргнула, словно понимая слова, и тихонько заскулила, чуть шевельнув здоровой лапой, будто прося о помощи.
Елена тяжело вздохнула, опуская ствол. В груди, там, где после смерти Андрея образовалась звенящая ледяная пустота, вдруг кольнуло чем-то теплым, давно забытым. Жалостью. Состраданием к живому существу, которое так же, как и она, оказалось один на один с жестоким миром.
Она решительно приставила ружье к дереву.
— Тихо. Не дури, — сказала она строго, снимая рюкзак. — Сейчас больно будет. Потерпи.
Елена достала свою старую пуховую куртку, которую всегда носила в рюкзаке на случай непредвиденной ночевки, и осторожно, шаг за шагом, подошла к зверю. Волчица напряглась, каждая мышца под шкурой превратилась в камень, но она не дернулась. Елена, выбрав момент, резко набросила куртку на голову зверя, лишая его возможности видеть и, главное, укусить. Затем, не теряя ни секунды, навалилась всем своим весом на ржавую пружину капкана.
Железо поддавалось плохо. Капкан был старый, кованый, рассчитанный на медведя, а не на волка. Пружина скрипела, сопротивляясь. Елена уперлась ногами в мерзлую землю, скользя сапогами, стиснула зубы до скрежета. Мышцы рук и спины заныли от напряжения. Холодный пот потек по спине.
— Ну же... давай, зараза ржавая... — шептала она, чувствуя, как сбивается дыхание. — Отпускай...
Раздался сухой щелчок. Челюсти капкана дрогнули и неохотно разжались.
Елена отбросила тяжелое железо в сторону, подальше в снег. Волчица не вскочила сразу, как ожидалось. Она продолжала лежать, тяжело и хрипло дыша. Елена осторожно убрала куртку. Освобожденная лапа выглядела страшно: кровь запеклась черной коркой на белой шерсти, кожа была содрана, но кость, к счастью, казалась целой, лишь сильно раздроблена мягкая ткань.
Женщина стянула с шеи свой любимый толстый шерстяной шарф — серый, колючий, пахнущий домом. Это был подарок мужа, одна из немногих вещей Андрея, которые она носила постоянно. Он словно хранил тепло его рук. Елена, не раздумывая, с силой разорвала добротную ткань надвое. Действуя быстро и ловко, как заправский ветеринар, она туго перевязала лапу зверя, зафиксировав поврежденное место.
— Живи, если сможешь, — сказала она, выпрямляясь и отступая назад к ружью. — Я сделала, что могла.
Елена подхватила двустволку, готовая ко всему. Она ждала, что зверь, почувствовав свободу, бросится наутек или, чего доброго, кинется на спасительницу в состоянии аффекта. Но волчица с невероятным трудом поднялась на три лапы. Она стояла, покачиваясь от слабости, крупная дрожь била её исхудалое тело. Она повернула голову и посмотрела прямо в глаза Елене. Долго, пристально. В этом взгляде было что-то пугающе человеческое, осознанное. Что это было? Благодарность? Признание силы? Или немое прощание?
Зверь сделал неуверенный шаг, припадая на перевязанную шарфом лапу, потом еще один... И медленно, словно призрак, растворяясь в сиреневых сумерках, волчица ушла в чащу, не издав ни звука.
Елена постояла еще минуту, глядя на пустую поляну, чувствуя странную опустошенность. Потом подобрала проклятый капкан, чтобы забрать его с собой и уничтожить на базе, и двинулась в обратный путь. На душе было странно спокойно и легко, словно она отдала какой-то важный долг.
Прошла неделя. Февраль, словно разозлившись на то, что его власть заканчивается, решил показать свой истинный, свирепый нрав. С утра небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, нависшими над тайгой низкой крышей. Ветер поднялся такой силы, что верхушки вековых сосен гнулись до земли, а стволы стонали.
Елена возвращалась с проверки дальнего зимовья. Она торопилась. Старый барометр в охотничьей избушке упал резко, стрелка рухнула вниз, предвещая жестокий буран. До родного кордона оставалось километров пятнадцать — для опытного лыжника это пустяк, три часа ходу в хорошем темпе.
Но пурга началась не постепенно, а внезапно, словно кто-то наверху распорол ножом гигантский мешок с мукой. Белая мгла застелила все вокруг за считанные минуты. Мир исчез. Не стало ни неба, ни земли, только крутящийся белый хаос. Видимость упала до вытянутой руки. Ветер бил в лицо ледяной крошкой, сбивал с ног, залеплял глаза.
Елена шла по приборам, по внутреннему компасу, выработанному годами, но шквальный ветер крутил, путал, сбивал с ритма. И она, опытный таежник, совершила ошибку. Роковую, глупую ошибку, за которую тайга карает смертью. Она чуть уклонилась вправо, решив срезать путь через замерзшее русло горной речки, чтобы быстрее выйти к лесу, где ветер тише.
Лед там обычно стоял крепкий, метровый. Но она забыла, что в этом месте били теплые подземные ключи, подмывая ледяной панцирь снизу, делая его тонким и коварным.
Под лыжами предательски, сухо хрустнуло. Елена даже не успела испугаться, как левая нога ушла в пустоту. Она инстинктивно попыталась перенести вес, но лед проломился и под второй лыжей. Она ухнула в черную ледяную воду по пояс.
Течение рвануло её с чудовищной силой, пытаясь утащить под лед, в темноту. Елена закричала, но ветер унес крик. Она вцепилась руками в кромку полыньи. Вода обжигала, словно расплавленный свинец. Тяжелая зимняя одежда мгновенно намокла, став весить тонну, и потянула вниз, на дно. Лыжа на правой ноге сломалась, застряв в камнях на дне, удерживая её, как капкан.
С нечеловеческим усилием, рыча от натуги, ломая ногти в кровь об острый лед, она вырвала ногу из крепления и выкарабкалась на твердую поверхность, а оттуда — ползком на заснеженный берег.
Ее колотило так, что казалось, кости рассыплются. Зубы выбивали бешеную дробь. Мороз был за тридцать. Мокрая одежда на пронизывающем ветру мгновенно, на глазах, начала превращаться в ледяной панцирь. Штаны встали колом, не давая согнуть колени.
— Спички... — прохрипела она, не узнавая своего голоса. Окоченевшие, непослушные пальцы шарили по карманам.
Коробок был на месте. Но надежда умерла мгновенно: он промок насквозь. Герметичный пакет со спичками и растопкой она в спешке оставила на столе в зимовье.
Она попыталась идти. Движение — это жизнь. Пока ты идешь — ты жив. Но ноги не слушались. Каждый шаг давался с адской болью, словно она шла в чугунных кандалах. Пройдя сотню метров, она поняла страшную правду: не дойдет. Силы уходили вместе с остатками тепла, выдуваемого ветром.
Елена упала под густой, разлапистой елью, нижние ветви которой шатром спускались до самого снега, создавая крошечное, ненадежное укрытие от ветра. Она свернулась калачиком, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Но холод, безжалостный хищник, уже проник внутрь. Сначала было больно, невыносимо больно, а потом пришло безразличие. А затем — тепло. Обманчивое, ласковое, сладкое тепло, верный вестник скорой смерти. Ей вдруг стало хорошо и уютно. Захотелось спать. Просто закрыть глаза на одну минутку.
«Вот и все, Андрюша, — подумала она вяло, и мысль эта текла медленно, как густой мед. — Ты меня звал? Я иду. Скоро увидимся».
Сознание начало мутнеть, реальность расплывалась. Сквозь полуприкрытые веки она смотрела на снежную пелену. Ей казалось, что тени деревьев оживают, отделяются от стволов и движутся к ней.
И вдруг из белой круговерти выступили серые силуэты. Бесшумные, грациозные.
Один, второй, третий... Волки. Стая.
Елена не почувствовала страха. Ей было уже все равно. Мозг, отравленный холодом, выдал последнюю мысль:
«Пришли ужинать. Ну и пусть. Хоть кому-то польза от меня будет».
Впереди шел огромный, матерый вожак с седой холкой. Он остановился в двух шагах от неё, втягивая носом воздух, глядя желтыми глазами прямо в душу. А рядом с ним, чуть прихрамывая, из снежной мглы вышла белая волчица. На её передней левой лапе, на фоне белой шерсти, отчетливо виднелся грязный, но узнаваемый обрывок серого шерстяного шарфа.
Волчица подошла вплотную. Елена почувствовала горячее, влажное дыхание зверя на своем лице. Она закрыла глаза, ожидая клыков на горле.
Но укуса не последовало.
Вместо этого она почувствовала тяжесть. Белая волчица легла прямо на неё, на грудь, накрывая своим телом, своим густым, горячим мехом. Вожак лег со спины, прижавшись к Елене боком, словно печка. Остальные волки — их было пятеро — улеглись плотным кольцом вокруг, создавая живой, дышащий, пульсирующий барьер от смертельного ветра.
Елена почувствовала, как дикий, звериный жар пробивается сквозь ледяную корку одежды. Сердце, готовое остановиться, дрогнуло, пропустило удар и забилось ровнее, подстраиваясь под мощный ритм сердца, бьющегося над ней. Густой, резкий запах мокрой псины, хвои и дикого зверя ударил в нос. Это был не запах смерти. Это был запах жизни. Самой примитивной, яростной жизни.
— Спасибо... — едва шевельнула она губами и провалилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений, в черную теплую яму.
Очнулась она от гула. Гул был не в голове, а снаружи. Нарастал, приближался. Рев мотора. Снегоход. Голоса, искаженные ветром.
— Сюда! Здесь следы обрываются! Давай к ельнику!
Елена попыталась открыть глаза, но ресницы слиплись от льда. Кто-то сильно тряс её за плечо, вырывая из небытия.
— Лена! Лена, слышишь меня? Жива?!
Голос был знакомый. Тревожный, срывающийся. Григорий. Старший инспектор охотнадзора, старый друг её отца. Суровый, немногословный мужик с обветренным лицом. Он давно, еще при жизни Андрея, был другом семьи, а после... после пытался неуклюже ухаживать, помогать, но каждый раз натыкался на её холодную отчужденность и броню вдовьего горя.
— Жива... кажется, — прошептала она, и голос показался ей скрипом старой двери.
Её подняли сильные руки. Острая, пронзительная боль пронзила обмороженные ноги, возвращая чувствительность. Она застонала сквозь зубы.
— Осторожнее, мужики! На нарты её, быстро! Спальник, шкуры давайте! Спирт есть? Растирайте кисти!
Её закутали в тулупы, как куклу, напоили обжигающе горячим, сладким чаем из термоса. Тепло болезненной волной разливалось по телу, возвращая способность мыслить.
— Как ты выжила, Лена? Господи, как?! — фельдшер из поселка, молоденький парень с перепуганными глазами, качал головой, осматривая её побелевшие руки. — Мороз за тридцать, буран сутки мел. Ты мокрая насквозь. Одежда — как броня ледяная. По всем законам медицины ты должна была замерзнуть насмерть еще часов десять назад! Сердце должно было остановиться!
Елена с трудом повернула голову и обвела мутным взглядом спасателей. Григорий стоял рядом, его лицо было серым от пережитого страха, в глазах — смесь тревоги и невероятного облегчения.
— Волки, — сказала она тихо, но отчетливо.
— Что? — переспросил Григорий, наклоняясь ближе. — Какие волки, Лена?
— Волки. Они меня грели. Всю ночь. Стая. И та... белая. Которую я спасла. У неё шарф мой на лапе был... шарф Андрея.
Спасатели переглянулись. В глазах фельдшера читалось явное, профессиональное сомнение: «Бред. Галлюцинации при глубокой гипотермии. Обычное дело».
— Лена, — мягко, как с ребенком, сказал Григорий, присаживаясь на корточки рядом с нартами и беря её руку в свою огромную ладонь. — Тебе привиделось, милая. Шок, холод... Мозг играет в игры. Бывает такое. Кому святые угодники мерещатся, кому огонь, кому родные умершие...
— Не привиделось! — Елена попыталась приподняться, но сил не было, тело не слушалось. — Белая волчица! Я ей лапу перевязала неделю назад в «Чертовом пальце». В капкане она была. Она пришла и легла на меня. И вожак лег. Они меня грели!
Григорий нахмурился. Он медленно встал и отошел в сторону, к тому месту под разлапистой елью, где они нашли Елену. Он долго, внимательно всматривался в снег, ходил кругами, светя мощным фонарем.
Потом вернулся. Лицо его было странным, растерянным.
— Лена, — сказал он твердо, но очень тихо, глядя ей в глаза. — Посмотри сама.
Он указал рукой на примятый снег под елью.
— Видишь?
— Ну?
— Там только твои следы. То, как ты ползла. И наши, свежие, от снегоходов. Снег вокруг чистый, ровный. Ни одного волчьего следа. Ни единого волоска.
Елена уставилась на белое пространство. Снег вокруг места её лежки был девственно чист, лишь слегка припорошен утренней поземкой. Если бы здесь лежала стая из пяти-шести крупных зверей, снег был бы истоптан, перерыт до земли, остались бы лежки, шерсть, помет. А тут — пустота.
— Но я же чувствовала... — прошептала она растерянно, и слезы навернулись на глаза. — Жар... Запах шерсти... Тяжесть их тел... Как сердце билось...
— Ангел-хранитель тебя крылом укрыл, мать, — серьезно сказал старый охотник Михалыч из группы спасателей, сняв шапку и размашисто перекрестившись. — Или сам дух тайги пожалел. Но волков здесь не было. Живых волков — точно.
Елену увезли в районную больницу. Восстановление заняло месяц. Организм, закаленный годами жизни в лесу, справился. Обморожения оказались на удивление неглубокими, пальцы на руках и ногах удалось спасти, хотя кожа сходила лохмотьями, и боль первое время была адской. Но больше, чем физическая боль, Елену мучила загадка той ночи.
Она не была сумасшедшей. Она верила своим чувствам. Она помнила каждый миг: жесткую ость шерсти, коловшую щеку, тяжелое, с хрипотцой дыхание зверя, то спасительное тепло, которое не дало её сердцу остановиться. Но слова Григория и тот чистый снег не давали покоя, сводили с ума.
Григорий навещал её часто. Почти каждый день. Приезжал за сто километров, приносил мандарины, домашний творог, новые книги. Он деликатно не заговаривал о волках, стараясь отвлечь её разговорами о работе, о новых квотах на отстрел, о ремонте прохудившейся крыши на её кордоне, который он сам организовал с мужиками, пока она лежала в больнице. Елена впервые за эти годы смотрела на него не как на назойливого коллегу, а как на мужчину — надежного, заботливого, настоящего. Лед в её сердце, скованный горем и одиночеством, начал таять, как весенний снег под мартовским солнцем.
Но прежде чем начать новую жизнь, она должна была поставить точку в старой. Разобраться с тем, что это было.
Как только врачи выписали её и разрешили вставать на лыжи, Елена, еще слабая, но решительная, собралась в путь.
— Я с тобой, — твердо сказал Григорий, увидев, как она снаряжает рюкзак у крыльца кордона.
— Нет, Гриша. Я должна одна. Это личное. Мне нужно понять.
— Лена, там опасно. А вдруг опять...
— Прошу тебя. Жди меня к вечеру. Я вернусь. Обещаю.
Он посмотрел ей в глаза, увидел там стальной блеск прежней Елены и кивнул. Понял, что спорить бесполезно.
— Хорошо. Но рацию включи. И если к закату не вернешься — я еду искать.
Елена шла к урочищу «Чертов палец». Погода стояла ясная, звенящая, по-настоящему весенняя. Солнце слепило глаза, с веток капала звонкая капель, но в густой тени деревьев еще держался крепкий мороз.
Сердце колотилось в ребра, когда она подходила к знакомой поваленной осине. Место она узнала сразу, хотя снега стало меньше. Вот тот самый гигантский выворотень корней, похожий на спрута. Вот скальный выступ.
Там, у ствола, что-то чернело.
Елена подошла ближе, и ноги у неё подкосились. Она медленно опустилась на колени прямо в мокрый снег, не чувствуя холода.
Старый, ржавый капкан был на месте. Он был захлопнут. И в его страшных, сомкнутых челюстях была зажата иссохшая, промороженная до звона кость лапы.
Рядом лежала белая волчица.
Она была мертва. Давно мертва. Тело прекрасного зверя превратилось в ледяную статую, частично занесенную снегом, уже тронутую оттепелью. Глазницы были пусты, шкура местами истлела и была поклевана птицами.
Опытный глаз егеря не мог ошибиться. Зверь погиб не вчера и не неделю назад. Судя по состоянию останков, по слоям слежавшегося снега под ней и на ней, волчица попала в капкан и погибла еще в конце января. Задолго до того дня, когда Елена нашла её и «освободила». Задолго до того, как она завязала шарф.
Елена почувствовала, как по спине пробежал такой мороз, какого не было даже в ту страшную ночь в полынье. Волосы на затылке зашевелились.
— Как же так... — прошептала она побелевшими губами. — Я же... Я же трогала тебя. Я же чувствовала твое дыхание. Я разжимала пружину. Я говорила с тобой.
Значит, тогда, в первый раз, она видела не живого зверя? Она разговаривала с духом, который не мог уйти в мир иной, привязанный железом к дереву, обреченный на вечную муку? Она освободила не плоть, а душу?
Взгляд Елены, блуждающий в панике, упал на сухой сук осины, торчащий прямо над головой мертвой волчицы.
Там, покачиваясь на легком весеннем ветерке, висел шарф. Её серый шерстяной шарф. Тот самый, подарок Андрея, которым она перевязывала лапу. Он был цел, не истлел, только слегка выцвел на солнце. Он был завязан аккуратным узлом... на ветке.
Но самое удивительное, самое невероятное было не это.
Елена перевела взгляд на снег рядом с телом волчицы. Там, с той стороны, где ветер не намел сугроб, снег был странно примят. Истлевшая шерсть на боку мертвой волчицы была покрыта инеем, но не ровным слоем, а так, словно к ней кто-то прижимался. Словно кто-то теплый и живой лежал рядом с мертвым зверем, греясь об остатки её фантомного тепла.
Или наоборот — мертвый зверь грел живого человека?
Картинка сложилась в её голове, пугающая и прекрасная одновременно. Душа зверя, освобожденная от мук плена добрым поступком, не ушла сразу. Она осталась, чтобы вернуть долг. В ту страшную ночь, когда Елена умирала под елью, к ней пришла не стая из плоти и крови. К ней пришла благодарность спасенной души. Она грела её тем, что сильнее физического тепла — силой жизни, мистической силой связи всего живого на земле, которая не знает границ между мирами.
Елена сняла рукавицу и протянула дрожащую руку, касаясь холодного, каменного лба волчицы.
— Спасибо, сестра, — сказала она, и слезы потекли по щекам. — Теперь ты свободна. И я... я тоже свободна. Ты меня спасла дважды.
Она аккуратно сняла шарф с ветки. Он пах хвоей, талым снегом и немного — тем самым диким, мускусным запахом зверя. Она поднесла его к лицу, вдохнула этот запах и повязала шарф на шею. Теперь это был не просто память о муже. Это был её талисман, её оберег.
Елена встала. Она достала саперную лопатку, которую всегда носила с собой. Земля была еще мерзлой, копать было тяжело, но она не отступила. Она работала час, другой, пока не забросала тело волчицы камнями и снегом, соорудив надежный могильный курган, чтобы падальщики и звери не тревожили покой её спасительницы. Капкан, причину стольких бед, она разбила обухом топора с яростной силой и зашвырнула его обломки в глубокую скальную расщелину.
Когда она возвращалась на кордон, солнце уже садилось, заливая тайгу золотым светом. Лес стоял тихий, торжественный.
На крыльце дома стоял Григорий. Он курил, нервно вглядываясь в кромку леса, то и дело поглядывая на часы. Увидев Елену, выходящую из чащи, он бросил папиросу в снег и, забыв про шапку, шагнул навстречу.
Елена подошла к нему. Она устала, но лицо её было спокойным. Она улыбнулась ему — впервые за три года открыто, светло и тепло.
— Я вернулась, Гриша, — сказала она просто. — Чай будем пить? С травами?
Он посмотрел на неё, на старый, потрепанный шарф на её шее, и что-то понял. Не умом, а сердцем. В уголках его глаз собрались лучики морщинок улыбки. Он осторожно обнял её за плечи.
— Будем, Лена. Будем. Я чайник только что вскипятил.
Тайга вокруг стояла тихая и мудрая. Деревья молчали, храня свои тайны. Они знали: добро, как и зло, возвращается всегда, бумерангом. Иногда — самым непостижимым образом, через границы жизни и смерти. И тропа, которой нет ни на каких картах, иногда приводит нас именно туда, где мы должны быть, и к тем, с кем мы должны остаться.