Осень в тот памятный год выдалась на редкость скупая, словно старая ростовщица, обиженная на весь белый свет.
Лето, которое обычно в этих краях тягучее и ласковое, пролетело одним жарким, душным вздохом. Солнце палило нещадно, высушивая звонкие лесные ручьи до самого дна, превращая их в каменистые шрамы на теле земли. А следом, не дав природе передышки, сразу навалились тяжелые, стылые туманы. Лес стоял тихий, настороженный, сбросив пожухлую листву раньше срока, и земля под ногами жалобно хрустела сухой, ломкой травой, молящей о дожде.
В деревне Сосновка, что жалась к самой кромке бескрайней, вековой тайги, царило уныние. Старухи, сидя на завалинках и кутаясь в пуховые шали, качали головами, глядя на свинцовое небо:
— Пустой год. Голодный... Ох, не к добру такая тишина.
И правда, тайга словно закрылась от людей. Грибов было не сыскать — даже вездесущие сыроежки попрятались, а благородный белый гриб и вовсе стал легендой. Кедровый орех уродился мелкий, пустой — стукнешь по скорлупе, а внутри только пыль. Ягода на привычных, годами прикормленных полянках высохла на корню, так и не налившись живительным соком, превратившись в сморщенные черные горошины.
Варвара Степановна, женщина пятидесяти лет, которую местные за глаза, а порой и в глаза звали «Лесовухой», только хмурилась, слушая эти причитания у общего колодца. Прозвище свое она получила не зря: за нелюдимый нрав, редкую молчаливость и знание лесных секретов, недоступных простым деревенским бабам.
Она была женщиной крепкой, жилистой, словно скроенной из того же материала, что и вековые сосны. Лицо ее, обветренное северными ветрами и иссушенное солнцем, напоминало кору дерева, а глаза цвета темного мха смотрели на мир прямо и цепко. Характер у нее был под стать внешности — суровый, прямой, без лишних изгибов. Жила она одна, на самом отшибе. Мужа, егеря Степана, схоронила давно — заломал его медведь-шатун лютой зимой. Детей Бог не дал, хотя Варвара молилась истово первые годы брака. Потом смирилась, очерствела душой и привыкла полагаться только на себя, свои сильные руки да на лес-батюшку.
— Ох, беда, девочки, беда, — голосила соседка, пышная и румяная Глаша, заглядывая в свое пустое ведро. — Третий день хожу за Лысую гору — ни-че-го! Хоть шаром покати. Зима придет, что на стол ставить будем? Картошка-то тоже с горох уродилась.
— Не там ищете, — буркнула Варвара, с грохотом ставя полное ведро на сруб. Вода плеснула через край, темная и ледяная. — Лес ленивых не любит. Вы по опушкам ходите, где дачники все вытоптали, а тайга глубину уважает.
— Да где ж искать-то, Степановна? — всплеснула руками Глаша, чуть не выронив коромысло. — Все исхожено, каждый куст знаком. Неужто ты места заветные знаешь?
Варвара помолчала, вытирая мокрые руки о передник. Она не любила пустых разговоров, но женская солидарность перед лицом голодной зимы все же шевельнулась в груди.
— На Дальних Мошарах ягода есть, — сказала она тихо, но веско. — Там низина, вода стоит круглый год, сушь не добралась. Клюква там сейчас — с ноготь большой.
Женщины переглянулись и затихли, словно Варвара произнесла ругательство в храме. Дальние Мошары — место в округе известное, да слава у него дурная. Гиблое место, топь непролазная, окруженная мертвым лесом. Туда и мужики-то с опаской ходили, да и то по двое-трое, с длинными шестами, а уж бабам там делать нечего.
— Сгинешь, Варвара, — тихо, почти шепотом сказала самая старая из них, баба Нюра, местная знахарка, которая, казалось, помнила еще царя. Она подошла ближе, заглядывая Варваре в глаза выцветшими, слезящимися зрачками. — Не ходи туда, дочка. Не гневи Бога. Там туманы такие, что душу вынимают. И... нечисто там.
— Байки это все, баба Нюра, — Варвара только отмахнулась, поправила сбившийся плат и подхватила свои плетеные короба, висевшие на плече. — Ягоды мне нужны. Жить на что-то надо.
Ей и правда запасы нужны были как воздух. Пенсии почитай и не было, жила она тем, что травами лечила, настойки делала от хвори суставной да желудочной — тем и кормилась. Да еще ягоду сдавала заготовителям, что приезжали из района на большом грузовике. Клюква была ее «золотым запасом». Без нее зиму не пережить, дров не купить, крышу не залатать.
Вышла она еще затемно, когда над деревней висела густая, чернильная тьма, и только собаки лениво перебрехивались в дальних дворах. Лес встретил ее сыростью и тяжелым, пряным запахом прелой листвы и грибницы. Варвара шла уверенно, широким шагом, привычно постукивая перед собой крепкой ореховой палкой, отполированной годами до блеска.
Тропа, знакомая с детства, виляла между могучими елями, корни которых, словно узловатые пальцы сказочных великанов, переплетали землю, создавая природные ступени. Варвара знала здесь каждое дерево, каждый муравейник. Вот «Ведьмина метла» на старой березе — значит, скоро поворот. Вот валун, похожий на спящего медведя — половина пути пройдена.
Путь до Дальних Мошар был неблизкий, верст десять по бурелому. Сначала шли сосновые боры, светлые и звонкие, где под ногами пружинил рыжий ковер из иголок. Потом начался густой, мрачный ельник, где даже днем царил зеленоватый сумрак, а тишина давила на уши. Здесь птицы не пели, только скрипели старые стволы, жалуясь ветру на старость. А потом земля под ногами стала меняться — сделалась мягкой, зыбкой, влажной. Запахло дурманящим багульником, гнилью и стоячей водой.
Когда Варвара вышла к краю великого болота, солнце уже перевалило за полдень, но тепла не давало. Небо, низкое и тяжелое, затянула серая пелена облаков. Перед женщиной раскинулось огромное, пугающее пространство. Это был иной мир. Мир, покрытый рыжим и бурым мхом, редкими кривыми сосенками-уродцами, чьи стволы были искривлены в муке выживания, и бесчисленными кочками.
Но главное — кочки эти были усыпаны рубиновыми каплями.
— Матерь Божья... — выдохнула Варвара, и пар вырвался из ее рта белым облачком.
Клюква! Крупная, налитая соком, тронутая первым морозцем, отчего стала она сладкой и прозрачной. Ее было столько, что рябило в глазах. Казалось, кто-то рассыпал здесь сундуки с драгоценными камнями.
Варвара забыла об усталости, забыла о ноющей пояснице и времени. Опустившись на колени, она начала быстро, но аккуратно, как опытная пианистка, брать ягоду. Пальцы мелькали, срывая упругие шарики, короба наполнялись с приятным глухим стуком. Тишина вокруг стояла звенящая, мертвая, только иногда каркнет ворона вдалеке, предвещая беду, или хлюпнет вода под сапогом.
Азарт сборщика — опасное, коварное дело. Он затягивает, как сама трясина, отключая разум. «Вот еще эту полянку... И вон ту кочку, там крупнее... Еще горсточку, и хватит...» — думала Варвара, ползая на коленях. Она шла все дальше и дальше вглубь болота, перебираясь с кочки на кочку, туда, где ягоды были размером с хорошую вишню. Она не заметила, как лес на горизонте — ее единственный ориентир — начал расплываться, теряя очертания.
Туман пришел не сверху. Он словно вырос из самой земли, из черных окон открытой воды, из гнилых недр болота. Сначала легкой, призрачной дымкой, цепляясь за ноги, потом густым, непроглядным молоком, скрывая мир.
Варвара выпрямилась, чтобы размять затекшую спину, отерла пот со лба и похолодела. Солнца не было видно. Вокруг — белая, ватная стена. Знакомые ориентиры — кривая береза-рогатка, огромный выворотень корней — исчезли, растворились в безмолвном «ничто».
— Ну, Варвара, старая дура, — сказала она себе вслух, чтобы услышать хоть что-то живое, кроме стука собственного сердца. — Дожадничалась. Говорила же Нюра...
Паника ледяной змеей шевельнулась в животе, но Варвара задавила ее усилием воли. Паниковать в тайге — значит умереть. Надо было выбираться. Она знала направление — приблизительно, по внутреннему чутью — назад, к лесу.
Она двинулась обратно, осторожно прощупывая путь палкой. «Тык-тык» — твердо. «Хлюп» — вода. Шаг, еще шаг. Но туман играл злую шутку, искажая звуки и расстояния. Казалось, она идет кругами.
Ей почудилось, что твердая земля, поросшая кустарником, уже близко, всего в паре метров. Она ускорила шаг, решила перепрыгнуть через темную, маслянистую протоку на поросший зеленым мхом бугорок.
Это была ошибка.
Сапог соскользнул. Мох, казавшийся надежной твердью, предательски поехал под ногой, открывая под собой черную, жадную бездну. Варвара не успела даже вскрикнуть, как ухнула в «окно» по пояс. Ледяная вода, словно кипяток, обожгла тело. Тина, тяжелая, вонючая и липкая, мгновенно схватила за ноги, как капкан.
Она рванулась инстинктивно, дернулась всем телом, но трясина только крепче сжала смертельные объятия. Болото не прощает резких движений.
— Спокойно, Варя, спокойно! — прорычала она сквозь зубы, чувствуя, как жижа подступает к груди.
Она заставила себя замереть. Дышать. Не дергаться. Медленно, как в замедленной съемке, она легла грудью на ближайшую кочку, раскинув руки, распределяя вес тела. Грязь чавкала у самого лица, пахло сероводородом и смертью. Медленно, сантиметр за сантиметром, она начала подтягиваться. Ореховая палка, к счастью, не уплыла — зацепилась за куст. Упершись ею в дно — или в сплетение корней глубоко под водой — Варвара собрала последние силы и сделала рывок.
Трясина неохотно, с громким, непристойным чмокающим звуком, отпустила добычу. Варвара, похожая на кикимору, вся в черной грязи, мокрая насквозь, выползла на относительно сухой островок. Попыталась встать и тут же рухнула обратно, стиснув зубы от резкой, пронзающей боли, от которой потемнело в глазах.
Правая лодыжка распухала прямо на глазах, наливаясь синевой. Вывих. А может, и перелом. Ступить на ногу было невозможно.
Вокруг сгущались сумерки. Туман из белого стал серым, плотным, почти осязаемым. Идти в темноте, да еще с такой ногой, по болоту — это верная смерть. Один неверный шаг — и уже никто не найдет.
— Значит, ночевать, — решила Варвара. Голос ее был твердым, хотя внутри все дрожало от холода.
Островок был небольшим, пятачок жизни посреди топей. На нем росло несколько чахлых, искривленных березок и лежал старый, высохший, выбеленный ветрами ствол упавшей сосны. Варвара, ползая на коленях и подволакивая больную ногу, наломала сухих нижних веток, надрала бересты. Спички у нее всегда были с собой, завернутые в вощеную бумагу и спрятанные в непромокаемый кисет за пазухой — первый закон таежника, впитанный с молоком матери.
Костер занялся неохотно, шипел, дымил, но вскоре язычок пламени лизнул сухую древесину, и огонь весело затрещал, разгоняя тьму и сырость. Этот маленький круг света стал ее крепостью.
Варвара с трудом стянула сапог, чуть не теряя сознание от боли. Нога была похожа на бревно. Она туго, до онемения, перебинтовала лодыжку куском ткани, с треском оторванным от подкладки ватной телогрейки. Потом достала закопченный котелок, зачерпнула воды из лужицы (на верховом болоте вода чистая, торфяная, если грязь со дна не мутить), бросила туда кусок чаги — березового гриба, который всегда носила в кармане «на всякий случай», и повесила над огнем.
Ночь на болоте — время особенное, жуткое. Тишина здесь не мертвая, она живая, дышащая, наблюдающая. Слышно, как лопаются пузыри болотного газа в трясине — «пух... пух...», как шуршит сухая трава, хотя ветра нет. Где-то ухнула сова, захохотала безумно. Варваре казалось, что из белой мглы на нее смотрят тысячи невидимых глаз. Тени от костра плясали странные танцы, превращаясь то в зверей, то в скрюченных стариков.
Она сидела, вытянув больную ногу к теплу, и пила обжигающий, горьковатый темный отвар. Тепло разливалось по телу, но тревога не уходила. Душа ныла, предчувствуя неладное.
Вдруг в плотной стене тумана, со стороны самой гиблой топи, где и кочек-то не было, мелькнуло бледное пятно. Варвара напрягла зрение, сжала в руке палку. Может, зверь? Волк? Или лиса?
Пятно приближалось, плыло над землей, обретая человеческие очертания.
Из мглы абсолютно бесшумно вышла девушка.
Варвара моргнула, тряхнула головой, думая, что это морок, горячка от боли и холода. Но девушка не исчезла. На вид ей было лет двадцать, не больше. И одета она была странно, дико для этого места и времени: легкое ситцевое платье в мелкий васильковый цветочек — такое деревенские девки носят летом на танцы в клуб, но никак не в октябре, посреди ледяного болота. Платье было мокрое, насквозь, облепляло худенькую фигуру, с подола капала вода.
Девушка стояла босиком на холодном мху, ступни ее были белыми, посиневшими. Она мелко дрожала. Лицо ее было белым, как мел или бумага, а глаза — огромными, темными провалами без белков.
Варвара Степановна была бабой не робкого десятка. Она видала в лесу и медведей, и рысей, и беглых уголовников с обрезами, но тут по спине пробежал ледяной, потусторонний холодок, от которого волосы встали дыбом под платком. И все же материнская жалость, нерастраченная и глубоко запрятанная, пересилила животный страх.
— Ты откуда такая, милая? — голос Варвары прозвучал хрипло, чужой. — Заблудилась, что ли? Иди к огню, горемычная, замерзла ведь совсем.
Девушка медленно, словно во сне, подошла, но в очерченный светом круг не вступила. Остановилась на самой грани тьмы и света.
— Спасибо, тетенька, — голос у нее был тихий, шелестящий, словно сухой камыш на ветру. — Можно я тут постою? Рядышком?
— Да чего стоять-то? Садись! В ногах правды нет. — Варвара подвинулась, освобождая место на сухом бревне. — На вот, выпей горячего. Чага, она силу дает, кровь греет.
Она протянула кружку с дымящимся варевом. Девушка покачала головой, и мокрые пряди волос прилипли к ее щеке.
— Не могу горячее. Внутри все горит... Огнем печет... Пить хочется, только холодное. Воды бы студеной...
Варвара нахмурилась. Странная девка. Больная, видать. Или городская, из туристов, умом тронулась от страха. Только откуда туристы в такой глуши? Сюда и местные-то нос не кажут.
— Звать-то как? Чьих будешь?
— Алена я.
— Ну, Алена, садись хоть. Как ты в платье-то одном? Осень на дворе, заморозки. Мать-то куда глядела?
Девушка присела на самый край бревна, подальше от огня, словно боялась его. Варвара заметила странность: от ее мокрого платья и волос не шел пар, хотя у костра было жарко. И дрожь ее была какой-то неестественной, механической, словно рябь на воде от брошенного камня.
— Жениха искала... — прошептала Алена, глядя в огонь невидящим, остекленевшим взглядом. — Подарок ему несла. К свадьбе. Бусы красные. Красивые такие, он сам подарил, с ярмарки привез. Да вот... бежала я, споткнулась, рассыпала их. Теперь собрать не могу. Все ищу, ищу... Каждую кочку перебрала...
— Бусы? — переспросила Варвара, чувствуя, как немеют пальцы. — В болоте бусы искать — дело дурное, девка. Брось. Жизнь дороже побрякушек. Утро вечера мудренее. Переночуем, а завтра выведем тебя к людям.
Алена вдруг резко повернула голову. В отблеске костра Варвара увидела на тонкой, лебединой шее девушки странный, уродливый темный след, опоясывающий горло. Будто тина присохла, или синяк старый, багрово-синий. Жутко стало Варваре, до тошноты. Она поняла, что перед ней не совсем человек.
— Нельзя до утра, — вдруг сказала Алена, и голос ее изменился, стал жестким, тревожным, звенящим. Она насторожилась, вытянула шею, словно зверек, прислушиваясь к чему-то в тумане. — Не спи, тетка. Уходить сейчас надо. Бежать!
— Куда идти? — опешила Варвара. — Ночь, туман, зги не видно, нога у меня распухла... Не дойду я.
— Туман лег низко, гать видно, — быстро зашептала Алена, вскакивая. — Если уснешь — «Болотный дед» заберет. Он уже рядом ходит. Чует тепло. Слышишь?
Варвара прислушалась, и сердце ее пропустило удар. В глубине болота, из самой черной трясины, раздался тяжелый, утробный, булькающий вздох. Земля под ногами дрогнула. Это выходил болотный газ, но звук был такой, словно огромный, древний зверь ворочается в грязи, чавкая и вздыхая. А потом послышался хруст ломаемых веток — кто-то большой шел сквозь топь, не разбирая дороги.
— Вставай! Живей! — Алена схватила ее за руку.
Варвара вскрикнула. Пальцы девушки были ледяные, твердые и скользкие, как речная галька, или как вода в проруби. Но от этого жуткого прикосновения нестерпимая боль в лодыжке вдруг притупилась, словно ее заморозили новокаином.
Варвара, сама не понимая почему, подчинилась этой странной силе. Она подхватила свою палку, оставив у догорающего костра и котелок, и драгоценные короба с ягодой. Жизнь дороже золота.
Алена пошла вперед, в белую мглу. Она ступала легко, почти не касаясь мха, не проваливаясь. Там, где Варвара видела лишь черную воду и смерть, Алена находила твердую опору.
— След в след, тетка. След в след. Не отставай! — шелестел ее голос, сливаясь с шумом крови в ушах.
Они шли сквозь туман, как сквозь сон. Варваре казалось, что за спиной, совсем близко, кто-то шлепает тяжелыми лапами, чавкает грязью, шумно дышит гнилью в затылок. Ей безумно, до крика хотелось обернуться, посмотреть, что там, в темноте. Но ледяная рука Алены, которую та не отпускала ни на миг, тянула вперед, железной хваткой держа связь с миром живых.
Боль в ноге исчезла совсем, осталось только чувство пронизывающего холода, который сковал все тело. Варвара шла, не разбирая дороги, доверяясь этой странной, мертвой проводнице.
Казалось, прошла вечность. Или всего минута. Туман начал редеть, светлеть. Под ногами вдруг громко захрустели сухие ветки — твердая земля! Запахло спасительной хвоей, смолой, а не гнилью. Они вышли к кромке леса.
Алена остановилась у старой раздвоенной ели — того самого ориентира, который Варвара потеряла днем. Она резко разжала пальцы и отпустила руку Варвары.
Варвара тут же, в одно мгновение, почувствовала, как в ногу возвращается пульсирующая, горячая боль, и со стоном, чуть не упав, оперлась на палку всем весом.
— Дальше сама, — сказала Алена, не поворачиваясь к лесу, глядя назад, в клубящееся болото. — Тут тропа прямая. Иди и не останавливайся.
— Спасибо тебе, дочка... — начала Варвара, пытаясь отдышаться, глотая ртом холодный воздух. — Ты как же? Пойдем со мной в деревню, к людям... Обогреем, переоденем...
Алена медленно повернулась. На ее бледном лице появилась грустная, вымученная улыбка, едва заметная в предрассветных сумерках.
— Нельзя мне к людям. Искать надо. — Она помолчала, глядя сквозь Варвару, а потом добавила тихо, с мольбой: — А бусы мои... если найдешь когда-нибудь... не бери себе. Ради Христа, не бери. На ветку повесь. Пусть висят.
— Какие бусы? Где? — не поняла Варвара.
— Найдешь, — эхом отозвалась девушка, и голос ее стал удаляться. — Прощай, тетка Варвара. Помяни меня...
Варвара моргнула. Откуда девчонка знает ее имя? Она хотела спросить, обернулась, чтобы ухватить ее за мокрый рукав, но позади была только стена серого тумана, клубящегося у кромки леса.
Никого. Ни следов босых ног на влажной земле, ни звука шагов, ни капель воды. Только пронизывающий холод, пробирающий до самых костей, да запах тины.
До деревни Варвара добралась, когда небо на востоке уже начало сереть, окрашиваясь в розовый цвет. Она еле переставляла ноги, опираясь на палку всем весом, пошатываясь, как пьяная. Нога распухла так, что голенище сапога врезалось в плоть — пришлось разрезать хорошую обувь ножом прямо на дороге.
Она упала на крыльцо своего дома, и сил хватило только на то, чтобы доползти до двери и громко, отчаянно постучать в окно соседке.
Два дня она лежала в бреду, в горячке. То ли тяжелая простуда, то ли пережитый ужас подкосили крепкий организм. Соседки, баба Нюра и молодая Ольга, дежурили у ее постели по очереди, меняли компрессы, поили горькими травами и бульонами. Варвара металась, кричала про бусы, про Болотного деда, просила прощения у какой-то Алены.
Когда жар наконец спал и сознание прояснилось, Варвара, слабая и похудевшая, рассказала им все. И про жадность свою, и про туман, и про ночевку на островке, и про девушку в легком ситцевом платье.
Слушали они молча, не перебивая. Ольга только глаза таращила в ужасе, прикрывая рот ладонью, а баба Нюра, услышав описание Алены — про платье в мелкий цветочек, про ледяные руки и страшный след на шее, — побледнела как полотно и истово перекрестилась на красный угол с иконами.
— Господи помилуй... Спаси и сохрани... — прошептала старуха дрожащими губами. — Отвела беду, значит. Сама погибла, а тебя пожалела.
— Кто это был, баба Нюра? — спросила Варвара, чувствуя, как знакомый холодок снова бежит по спине под одеялом. — Неужто... призрак?
— Алена это была, Ковалева, — тяжело вздохнула Нюра, присаживаясь на край кровати. — Ты, Варя, тогда еще в районе жила, с мужем первым, не знала ее. Десять лет уж прошло, почитай. Красивая девка была, веселая, певунья первая на селе. Замуж собиралась за парня из соседнего села, за Федьку-гармониста. Любила его без памяти.
Баба Нюра помолчала, теребя край передника, собираясь с мыслями.
— Да тот Федька подлец оказался. Другую нашел, городскую, с квартирой. И сказал об этом Алене прямо перед свадьбой, за два дня. Жестоко сказал, при всех, посмеялся над ее любовью.
— И что? — прошептала Варвара.
— Она и побежала на болота, обезумев от горя. В том самом платье, что к свадьбе шила, в синеньком. Говорили, подарил он ей бусы красные, чешского стекла, дорогие. Она ими очень дорожила, как талисманом. С ними и убежала. Утопилась она, Варвара. Веревку на шею — и в омут. Искали всем селом неделю, с баграми, с собаками. Да разве в Мошарах найдешь кого, если топь забрала? Только платок ее нашли у самого «окна» да следы босые.
Старуха вытерла слезу уголком платка.
— Говорили люди, охотники, что видели ее потом. Бродит она, плачет, зовет жениха. Кто видел — тот не возвращался обычно. Заманивала она в трясину, мстила за свою погубленную молодость. А тебя, вишь, вывела. Пожалела. Видать, душу в тебе живую почуяла.
Варвара лежала, глядя в темный деревянный потолок. Вспомнила ледяную руку, спасительный холод, печальные, бездонные глаза. «Внутри все горит...». Душа неупокоенная.
— Значит, бусы ищет... — прошептала Варвара, и слеза скатилась по ее виску в подушку. — Держит ее здесь подарок иудин.
Зима прошла тяжело, тянулась бесконечно. Нога заживала долго, срослась плохо, и Варвара хромала почти до весны, опираясь на палку. Но мысль о странной встрече не отпускала ее ни на день. Она все думала об Алене. Не было в этих мыслях страха, была только глубокая, всепоглощающая бабья жалость. Не успокоилась душа, мечется между мирами, все подарок проклятый ищет, что любовь погубленную напоминает, и нет ей покоя.
Наступил следующий год. Лето выдалось добрым, солнечным, с частыми теплыми дождями. Тайга ожила, задышала. К осени Варвара окрепла, расходилась. Как только ударили первые утренние заморозки, посеребрив траву инеем, она стала собираться.
— Куда ты, Степановна? Опять на Мошары? — ужаснулись соседки, увидев, как она укладывает в рюкзак нехитрую снедь. — Сдурела баба на старости лет! Смерти ищешь? Забыла, как ползла оттуда?
— Надо мне, — коротко ответила Варвара, не вдаваясь в объяснения. Глаза ее горели решимостью. — Должок у меня.
Она пришла на то самое место. В этот раз день был ясный, прозрачный. Болото лежало спокойным, золотистым в лучах осеннего солнца, совсем не страшным. Варвара без труда, словно ведомая невидимой нитью, нашла тот островок с поваленной сосной — память у нее была цепкая. Следов ее костра уже не было, все затянуло мхом и травой, время стерло раны земли.
Она ходила вокруг, внимательно глядя под ноги, раздвигая палкой кустики багульника.
— Алена! — позвала она тихо, но голос разнесся далеко над топью. — Я пришла. Помоги мне.
Тишина. Только ветер шумит в сухой траве да журавли кричат в небе, улетая на юг.
Варвара искала долго, методично прочесывая каждый метр. И уже когда солнце начало клониться к закату, окрашивая болото в кровавые тона, на одной из кочек, чуть в стороне от островка, в густом сплетении мха, она увидела странный блеск. Россыпь ярко-красных ягод. Но они лежали неестественно кучно, горкой, не так, как растет клюква.
Варвара наклонилась, затаив дыхание. Сердце екнуло и забилось часто-часто.
Это были не ягоды.
В мох вросли, наполовину скрытые временем, крупные, граненые бусины из красного стекла. Старинные, тяжелые, сейчас таких не делают. Нить давно сгнила, и они рассыпались, словно капли застывшей крови на изумрудном бархате мха.
Рука сама потянулась собрать их, спрятать в карман — красивая вещь, ценная, старинная. Но в ушах тут же зазвучал тихий, шелестящий шепот, словно ветер в камышах: «Не бери себе. На ветку повесь».
Варвара отдернула руку, перекрестилась. Достала из кармана крепкую суровую нитку и цыганскую иголку — взяла из дома специально, сердце-вещун подсказало. Сев на тот самый поваленный ствол, где год назад сидела призрак-невеста, она начала собирать бусины.
Они были холодными, как лед, обжигали пальцы. Она выковыривала их из мха, очищала от грязи и нанизывала одну за другой, шепча молитву за упокой души рабы Божией Елены.
Когда ожерелье было собрано, оно вспыхнуло на солнце так ярко, багряным огнем, что глазам стало больно.
Варвара подошла к сухой сосне, что стояла посреди островка, как одинокий часовой. Выбрала крепкий сук, повыше, чтобы ни зверь не достал, ни снегом не занесло, и повесила на него бусы.
— Забирай, Алена, — сказала она громко, обращаясь к бескрайнему простору болота. — Нашла я твою пропажу. Нет больше горя твоего. Лети с миром, девочка. Прости его, дурака, и себя прости. Не держи зла.
Ветер вдруг налетел резким порывом, взъерошил волосы Варвары, качнул сухую ветку. Бусы звякнули тонко, мелодично — «дзынь-дзынь». И в этом хрустальном звоне Варваре послышался легкий вздох — не тяжелый, болотный, удушающий, а светлый, облегченный. Словно кто-то невидимый сбросил тяжкий груз с плеч и расправил крылья.
Туман, который начинал собираться в низинах, вдруг рассеялся. Солнце осветило болото последними лучами, и оно показалось Варваре величественным храмом природы.
С тех пор жизнь Варвары Степановны удивительно изменилась.
Нет, она не нашла клад с золотом и не помолодела на двадцать лет. Но из души ушла привычная тяжесть, угрюмость и суровость. Лед в сердце растаял. Она стала мягче, улыбчивее, светлее лицом. К ней потянулись люди, почувствовав это тепло. Соседки стали чаще заходить на чай с пирогами, делиться новостями, и Варвара больше не ворчала, не гнала их, а слушала и давала советы — мудрые, добрые, от которых на душе становилось легче.
А еще в деревне стали замечать странное: у Варвары с тех пор всегда самый богатый урожай. В какой бы лес она ни зашла, даже в самый пустой год, ягоды сами в кузовок просятся, грибы хороводы водят вокруг нее. И ни одна змея, ни один хищный зверь ее не трогает. Ходит она по тайге, как хозяйка, как родная дочь, а лес ее бережет, укрывает от непогоды и бед.
Иногда, долгими зимними вечерами, сидя у гудящей печки и перебирая сушеные травы, Варвара вспоминает бледную девушку в ситцевом платье с печальными глазами. И думает о том, что доброта — она сильнее смерти. Сильнее страха. Даже если эта доброта оказана тому, кто уже не дышит. И от этой мысли на сердце у нее, одинокой женщины, становится тепло и спокойно, словно кто-то невидимый ласково гладит ее по плечу холодной, невесомой рукой.