Они делили шкуру неубитого медведя с таким азартом, что забыли спросить, собирается ли медведь умирать. История о том, как родная кровь превращается в водицу, когда на кону стоят элитные квадратные метры, и почему «квартирный вопрос» способен разрушить даже то, что казалось незыблемым.
***
Я никогда не думала, что запах дорогих духов моего брата будет вызывать у меня рвотный рефлекс. Но сейчас, стоя в коридоре нашей обшарпанной «двушки», я чувствовала именно это. Вадим стоял на пороге, брезгливо морща нос, и стряхивал невидимые пылинки с кашемирового пальто.
— Таня, ну ты же понимаешь, ситуация критическая, — начал он без предисловий. — Дядя Боря — овощ. Врачи сказали, прогнозы туманные. Ему нужен уход.
— Привет, Вадим. Давно не виделись, — я скрестила руки на груди, не приглашая его пройти. — Чай будешь? Или ты сразу к делу?
— Какой чай? — он закатил глаза. — Я тебе говорю, Борю выписывают послезавтра. Куда его? Ко мне нельзя, у Инги мигрени, дети маленькие, собака... Да и сам я в командировках постоянно.
— А ко мне, значит, можно? — усмехнулась я. — У меня, Вадик, если ты забыл, двое детей в одной комнате, и муж с завода приходит, как выжатый лимон. Куда я положу лежачего старика? На кухню под стол?
— Ну зачем ты утрируешь? — Вадим поморщился, доставая из кармана пухлый конверт. — Я, естественно, компенсирую. На памперсы, на лекарства...
Он протянул мне конверт. Я не взяла.
— Вадик, у дяди Бори трешка в центре. Ты не хочешь нанять сиделку и оставить его там?
— Нельзя, — отрезал брат. — Там... там сейчас ремонт начинается. Я решил, пока он в больнице был, трубы поменять. И вообще, одному ему там опасно. А сиделки сейчас — воровки и аферистки. Нет, Тань, только семья. Родная кровь.
«Родная кровь», — эхом отозвалось у меня в голове. Как же.
— Вадим, говори прямо. Ты уже нацелился на квартиру?
— Таня, не будь идиоткой! — взвился он, и его лощеный вид сразу дал трещину. — Я о старике забочусь! Ему нужен уход, тепло, домашняя еда. Ты же баба, у тебя руки откуда надо растут. А я... я деньгами помогу. Пятьдесят тысяч в месяц. Мало?
Я смотрела на него и видела не брата, с которым мы в детстве дрались за велосипед, а дельца, который пришел заключить сделку.
— Сто, — сказала я тихо.
— Что?
— Сто тысяч. И ты оплачиваешь перевозку, кровать медицинскую и все лекарства.
— Ты с ума сошла? — он вытаращил глаза. — Это грабеж!
— Это уход за тяжелым больным, Вадим. В твоем, кстати, интересе, чтобы он подольше прожил, верно? Или наоборот?
Он побагровел.
— Ладно. Семьдесят. И кровать я привезу.
— Договорились. Но учти, если ты хоть раз задержишь оплату, я привезу дядю Борю к тебе в офис и оставлю в приемной.
Вадим хмыкнул, сунул конверт на тумбочку и, не прощаясь, вышел. Дверь захлопнулась, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма и стойкий запах грядущей беды.
***
Дядю Борю привезли через два дня. Грузчики, матерясь сквозь зубы, затащили громоздкую медицинскую кровать в нашу проходную комнату, перегородив путь к балкону.
Сам дядя Боря выглядел как сдувшийся воздушный шарик. Маленький, желтый, с острым носом и злыми, колючими глазами. Инсульт приковал его к постели, отнял левую руку, но оставил ясный ум и, к сожалению, речь.
— Куда вы меня тащите, ироды? — прохрипел он, когда его перекладывали. — Татька, ты? Чего вылупилась? Воды дай!
Я поднесла поильник. Он сделал глоток и тут же выплюнул воду мне на халат.
— Теплая! Ты меня отравить хочешь? Из-под крана налила, небось, экономишь?
— Дядя Боря, это кипяченая, — я старалась сохранять спокойствие. — Сейчас принесу прохладную.
Вечером с работы пришел муж, Саша. Увидел баррикады в зале, скрипнул зубами, но промолчал. Дети, 12-летний Лешка и 5-летняя Маша, жались по углам.
— Мам, он воняет, — шепнул Лешка, проходя мимо деда в туалет.
— Тише, услышит, — шикнула я.
— А пусть слышит! — гаркнул с кровати дядя Боря. — Я не глухой! Воняет им... А вы, спиногрызы, сами розами пахнете? Татька, судно неси! Живо!
Начался ад. Дядя Боря не спал ночами. Он требовал включать телевизор на полную громкость, потому что «новости пропускать нельзя», а потом материл ведущих так, что у меня уши вяли. Он гонял меня за чаем, за газетами, поправить подушку, открыть окно, закрыть окно.
Саша терпел неделю. В пятницу вечером он пришел с бутылкой водки, сел на кухне и сказал:
— Тань, я так не могу. Я на работе вкалываю, домой прихожу отдохнуть, а тут... казарма.
— Саш, ну потерпи. Вадим платит, нам деньги нужны. Кредит за машину закроем.
— Да плевать мне на этот кредит! — он стукнул кулаком по столу. — Машка заикаться скоро начнет, он на нее орет постоянно. Вчера костылем замахнулся!
Я пошла в комнату. Дядя Боря лежал, уставившись в потолок.
— Чего шепчетесь там? Кости мне перемываете? — буркнул он.
— Дядя Боря, зачем вы Машу пугаете? — спросила я устало.
— А нечего тут бегать! Голова трещит. Танька, ты дура.
— Почему это?
— Потому что братец твой тебя, как липку, ободрал, а ты и рада. Думаешь, он мне просто так помочь решил? Квартирку он мою хочет.
— Ну, хочет. Вы же сами на него завещание хотели писать.
Дядя Боря хитро прищурился.
— Хотел. А может, и перехотел. Ты, Танька, хоть и дура, но суп варишь вкусный. А Вадим... он только бабки считает. Придет время, я ему устрою...
Он не договорил, закашлялся. Я поправила одеяло.
— Спите, дядя Боря. Завтра разберемся.
***
Вадим появился только через три недели. Приехал без звонка, с пакетом апельсинов и видом благодетеля.
— Ну, как тут наш герой? — он зашел в комнату, стараясь не касаться дверных косяков.
— Живой, — буркнул дядя Боря, не глядя на племянника. — Чего приперся? Проверить, не сдох ли еще?
— Ну что ты, дядь Борь, — Вадим натянул резиновую улыбку. — Апельсинчиков вот привез. Витамины.
— Сам жри свои витамины. У меня от них изжога. Документы привез?
Я насторожилась. Какие документы?
— Привез, привез, — Вадим покосился на меня. — Тань, сделай кофе, а? Покрепче.
Я вышла на кухню, но дверь плотно прикрывать не стала. Звон посуды приглушил голоса, но обрывки фраз долетали.
— ...генеральная доверенность... упростит все... счета арестованы... — бубнил Вадим.
— ...не подпишу пока... — хрипел старик. — ...условия... Таньке...
— ...да она обойдется... ей и так плачу...
Я вернулась с подносом. Вадим быстро убрал какие-то бумаги в папку.
— Спасибо, сестренка. Слушай, я тут подумал... Дяде Боре нужен покой. А у вас дети, шум, гам. Я нашел отличный пансионат в Подмосковье. Сосны, воздух, врачи.
— Дом престарелых? — ахнула я.
— Пансионат! — поправил он. — Частный. Дорогой. Я все оплачу.
— Не поеду! — рявкнул дядя Боря. — Здесь сдохну, но к казенным харчам не притронусь!
— Дядя Борь, ну это неразумно...
— Пошел вон! — старик попытался приподняться, лицо его покраснело. — Вон отсюда, иуда! Апельсины свои забери!
Вадим вскочил, опрокинув чашку с кофе на ковер.
— Псих! — крикнул он. — Я для тебя стараюсь, а ты... Таня, успокой его!
— Уходи, Вадим, — тихо сказала я. — Доведешь до второго удара.
Брат вылетел из квартиры, хлопнув дверью. Дядя Боря тяжело дышал, хватая ртом воздух.
— Вот гад... — сипел он. — Танька... валидол...
Я капала лекарство дрожащими руками.
— Что он хотел подписать, дядя Боря?
— Квартиру продать хочет, — выдохнул он. — Пока я живой. Говорит, цены падают, надо успеть. А меня — в богадельню.
— Я не дам, — твердо сказала я. — Пока вы у меня, никто вас никуда не увезет.
Он посмотрел на меня с неожиданной жалостью.
— Ох, Танька... Сожрет он тебя. И меня сожрет. У него зубы... акулий ряд.
***
Прошла еще неделя. Деньги от Вадима задерживались. Я звонила ему, но он сбрасывал. Саша злился.
— Тань, у нас за квартиру платить нечем, а этот твой олигарх трубку не берет!
— Я дозвонюсь, Саш. Может, занят.
В среду на экране моего телефона высветился незнакомый номер. Я взяла трубку, ожидая услышать спам .
— Танечка? — голос был сладкий, тягучий, как патока. Я сразу узнала его и поморщилась, словно от зубной боли.
Это была Инга. Жена Вадима. Мы не разговаривали уже года три — с тех пор, как она на юбилее отца она заявила, что мой «Оливье» — это «мещанство», а мои дети «плохо воспитаны для приличного общества».
— Слушаю тебя, Инга. Какими судьбами? — холодно спросила я.
— Танюша, тут такое дело... Вадим сейчас в сложной ситуации. У него бизнес... ну, временные трудности. Он просил передать, что в этом месяце с деньгами будет задержка.
— Какая задержка? — я села на табуретку. — Инга, у меня дядя Боря ест, как здоровый мужик, лекарства стоят бешеных денег, памперсы улетают пачками!
— Ну, вы же родня, — заворковала она. — Потерпите. Кстати, Танюш, мы тут нашли покупателя на квартиру Бориса Петровича. Очень выгодное предложение. Вадим хочет, чтобы ты... поспособствовала.
— Как поспособствовала?
— Ну, убедила старика подписать доверенность. Он же тебя слушает. А мы тебе... ну, скажем, двести тысяч дадим сразу. Сверху. Как премию.
Меня затрясло.
— Вы продаете квартиру живого человека? А его куда? На улицу?
— Зачем на улицу? В пансионат, я же говорила. Или... ну, пусть у тебя поживет. Ты же добрая.
— Знаешь что, Инга... Идите вы к черту вместе Вадимом.
Я бросила трубку. Сердце колотилось. Двести тысяч. Для нас это огромные деньги. Но продать дядю Борю?
Я вошла в комнату. Старик не спал, смотрел в окно.
— Звонили? — спросил он.
— Инга. Жена Вадима.
— И что поет?
— Денег нет. Квартиру продают. Просят уговорить вас подписать бумаги.
Дядя Боря криво усмехнулся.
— А ты? Согласилась? Тебе ж деньги нужны. Я слышал, как ты с мужем ругалась.
— Нужны, — честно сказала я. — Но я не Иуда, дядя Боря.
Он помолчал, потом поманил меня пальцем.
— Наклонись.
Я наклонилась. От него пахло старостью и лекарствами.
— Под подушкой... там тетрадь. Достань.
Я сунула руку под подушку, вытащила старую, потрепанную тетрадь в клеточку.
— Открой последнюю страницу.
Там был номер телефона и имя: «Аркадий Львович, нотариус».
— Звони ему завтра. Скажи, Борис Петрович хочет переписать завещание.
***
На следующий день я позвонила нотариусу. Он обещал приехать в пятницу. Но в четверг вечером к нам ворвался Вадим. Он был не один — с ним пришла какая-то дама в очках и с папкой.
— Вадим, ты время видел? — Саша преградил им путь в коридоре. — Девятый час!
— Уйди с дороги, работяга, — оттолкнул его Вадим. — У нас срочное дело.
Они прошли в комнату к дяде Боре. Я побежала следом.
— Борис Петрович, добрый вечер, — затараторила дама, раскрывая папку. — Я представитель агентства недвижимости. Мы подготовили все документы, как вы и хотели...
— Я ничего не хотел! — рявкнул дядя Боря, пытаясь сесть. — Кто вы такая?
— Вадим? — он посмотрел на племянника. — Ты что творишь?
— Дядя Борь, хватит ломать комедию! — Вадим был на взводе. Лицо красное, галстук сбился. — У меня горят сроки! Кредиторы наседают! Подпиши доверенность, и мы закроем вопрос. Я тебе клянусь, помещу тебя в лучший санаторий!
— А если нет? — тихо спросил старик.
— А если нет... — Вадим наклонился к самому его лицу. — То я перестану платить Таньке. И она тебя вышвырнет сама. Потому что им жрать нечего! Правда, Таня?
Он резко повернулся ко мне.
— Скажи ему! Скажи, как ты устала! Скажи, как Саша твой орет! Скажи!
Я стояла, вцепившись в спинку стула. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Да, я устала, — сказала я. — Очень устала, Вадим. От твоей жадности.
Я подошла к кровати и встала между братом и дядей.
— Убирайся. И тетку свою забери. Ничего он подписывать не будет.
— Ты пожалеешь, — прошипел Вадим. — Ты ни копейки больше не получишь. Я тебя уничтожу. Уволю Сашку твоего, у меня связи!
— Попробуй, — вдруг раздался голос Саши.
Он стоял в дверях, держа в руках монтировку.
— Саш, не надо... — испугалась я.
— Надо, Таня. Вали отсюда, коммерсант. Пока я тебе твой «Мерседес» под окном не отрихтовал.
Вадим побледнел. Схватил даму за локоть и потащил к выходу.
— Вы еще приползете! — крикнул он с лестницы.
Когда все стихло, дядя Боря вдруг заплакал. Беззвучно, по-стариковски, трясясь всем телом.
— Прости, Танька... — шептал он. — Прости старого дурака...
***
В пятницу приехал нотариус. Вадим больше не появлялся, но телефон обрывала Инга, угрожая судами, опекой и полицией. Я перестала брать трубку.
Нотариус, седой мужчина с добрыми глазами, долго беседовал с дядей Борей за закрытой дверью. Потом позвал меня.
— Татьяна Викторовна, Борис Петрович оформил дарственную на квартиру. На ваше имя.
Я опешила.
— Как? Зачем?
— Он так решил. Но есть условие. Право пожизненного проживания. И... — нотариус замялся. — Он просил передать вам, что в квартире, в тайнике, есть кое-какие сбережения. На ремонт и долги.
Я зашла в комнату. Дядя Боря лежал умиротворенный, с легкой улыбкой.
— Ну что, племянница? Теперь ты богатая невеста. Трешка в центре!
— Дядя Борь, зачем? Вадим меня со свету сживет.
— Не сживет. Кишка тонка. А ты... ты человек. Единственный из всей нашей гнилой родни.
— А где тайник? — не удержалась я.
— В ванной, под плиткой, за зеркалом. Хватит вам с Сашкой и на ипотеку, и на машину.
Мы обнялись. Впервые за все это время я почувствовала, что этот вредный старик стал мне родным. Не из-за квартиры. А потому что мы вместе прошли через эту грязь.
Вечером мы с Сашей сидели на кухне, пили чай и строили планы.
— Перевезем его туда, наймем сиделку, — мечтал Саша. — Сделаем ремонт. Детям по комнате...
Вдруг зазвонил телефон. Вадим.
— Тань, — голос у него был пьяный и странный. — Ты победила. Забирай хату. Мне все равно.
— Что случилось, Вадим?
— Инга ушла. Забрала детей и уехала к маме. Сказала, что я... что я монстр. Представляешь? Я же для них старался! Для семьи!
— Ты для себя старался, Вадик. Только для себя.
— Может быть... Слушай, можно я приеду? Просто посидеть. Я дядю Борю увидеть хочу. Прощения попросить.
Я заколебалась.
— Приезжай. Но без фокусов.
***
Вадим приехал через час. Помятый, с бутылкой коньяка. Прошел в комнату, сел на стул у кровати.
— Привет, дядь Борь.
Старик спал. Дышал тяжело, со свистом.
— Спит, — шепнула я. — Не буди.
Вадим сидел молча, крутил в руках стакан.
— Знаешь, Тань... Я ведь любил его. В детстве он меня на рыбалку брал. Помнишь?
— Помню.
— А потом... деньги эти, бизнес. Все как в тумане. Гонка, гонка... Кто круче, у кого тачка дороже. А теперь вот... один.
Вдруг дыхание дяди Бори прервалось. Он всхлипнул, дернулся и затих.
— Дядя Борь? — я бросилась к нему.
Схватила за руку — пульса не было.
— Саша! Скорую!
Вадим вскочил, опрокинув стул. Лицо его побелело.
— Он что... умер?
— Не стой столбом! Делай массаж сердца! Ты же курсы проходил!
Вадим трясущимися руками начал давить на грудную клетку.
— Давай, дядя Борь! Не уходи! Дыши! Я тебе... я тебе квартиру отремонтирую! Сам! Дыши, гад!
Мы качали его по очереди до приезда скорой. Врачи вошли, посмотрели, подключили кардиограф. Прямая линия.
— Время смерти 21:15, — равнодушно сказал врач. — Соболезную.
Похороны прошли тяжело. Вадим был сам не свой: дерганый, серый, с бегающими глазами. Он то и дело вытирал пот со лба дорогим платком и поглядывал на меня с какой-то затравленной надеждой.
Сразу после поминок, даже не заезжая домой переодеться, мы рванули на квартиру к дяде Боре. Саша вел машину молча, чувствуя напряжение, которое буквально искрило между мной и братом.
В квартире стояла тяжелая, липкая тишина. Вадим, не разуваясь, в грязных ботинках прошел в ванную. Я слышала, как он с остервенением отдирает плитку, что-то бормоча под нос.
— Танька! Иди сюда! — раздался его сдавленный крик через пару минут.
Мы с Сашей заглянули в ванную. Вадим сидел на краю чугунной ванны, прижимая к груди черный полиэтиленовый пакет, перемотанный скотчем. Руки у него тряслись так, что он никак не мог подцепить край ленты.
— Нож дай! Саш, нож есть? — хрипел он.
Муж молча протянул ему перочинный ножик. Вадим полоснул по пакету, и на кафельный пол посыпались пачки.
Вадим сполз на пол и начал сгребать их в кучу, как ребенок сгребает песок в песочнице. Он смеялся, и этот смех был похож на всхлипывания.
— Есть... Есть деньги! Не наврал старик! — бормотал он. — Спасение... Это же спасение...
Я стояла и смотрела на брата. Передо мной был не тот лощеный бизнесмен, который брезгливо морщил нос от запаха в моей квартире. Передо мной был раздавленный, жалкий человек.
— Вадим, — тихо сказала я. — Ты же знаешь, что квартира теперь моя. Дарственная оформлена.
Он замер. Медленно поднял на меня красные глаза.
— Знаю, Тань. Знаю. Забирай. Подавись ты этой трешкой. Мне она не нужна.
— А деньги? — спросил Саша, скрестив руки на груди. — Деньги в квартире найдены. Значит, тоже Танины?
Вадим побелел. Он вцепился в пачки мертвой хваткой.
— Не отдам! — взвизгнул он. — Не имеете права! Я... Я все потерял, слышите? Все! Инга ушла, счета арестованы, меня коллекторы на счетчик поставили! Если я до завтра долг не закрою, меня в асфальт закатают!
Он вдруг разрыдался. Громко, унизительно, размазывая слезы по щекам.
— Танька, сестренка... Не губи. Мне конец. У меня ничего не осталось. Только эти бумажки. Я же брат твой... Мы же в детстве...
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все сжимается. Вспоминала, как он швырял мне эти подачки на памперсы, как хотел сдать дядю Борю в богадельню, как оскорблял моего мужа.
По-хорошему, надо было забрать всё. Выгнать его взашей. Пусть отвечает за свои поступки. Это было бы справедливо.
Но я посмотрела на Сашу. Муж едва заметно кивнул. Он всё понял без слов. Мы не звери. Мы не они.
— Вставай, — сказала я устало.
— Что?
— Вставай с пола, говорю. Не позорься.
Я села рядом с ним на холодный кафель. Взяла пачки и начала делить. Одна — мне, одна — ему. Одна — мне, одна — ему.
— Ты... Ты что делаешь? — Вадим смотрел на меня, не веря своим глазам.
— Делю, — буркнула я. — Квартира — мне. Это воля дяди Бори. Он хотел, чтобы у меня был угол. А деньги... Деньги пополам.
— Почему? — прошептал он. — Я же тебя... Я же вас...
— Потому что ты дурак, Вадим, — я сунула ему в руки его половину. — И потому что у нас одна мать была. Если тебя убьют за долги, мне потом всю жизнь совесть мучить будет. А мне детей растить надо со спокойной душой.
Он сидел, прижимая деньги к груди, и плакал. Только теперь тихо, без истерики.
— Спасибо, Тань... Спасибо... Я отдам. Я поднимусь и отдам.
— Не надо мне ничего отдавать, — я встала и отряхнула брюки. — Иди. Закрой свои долги. И живи по-людски. Может, хоть теперь поймешь, что не в деньгах счастье.
Вадим ушел. Сгорбленный, постаревший, но живой.
Мы с Сашей остались в пустой квартире. Я подошла к окну. Вид на вечернюю Москву был шикарный. Огни проспекта, поток машин...
— Жалеешь? — спросил Саша, обнимая меня за плечи. — Могли бы ипотеку закрыть и еще бы осталось на дачу.
— Не жалею, — честно ответила я. — Дядя Боря бы одобрил. Он хоть и вредный был, а семью ценил. Да и деньги эти... шальные они. Пусть Вадиму на спасение пойдут. А мы свое заработаем. Главное, что у нас теперь свой дом есть. Настоящий.
Я достала из кармана телефон. На заставке стояло наше фото: я, Саша, дети и дядя Боря в коляске, еще живой, щурится на солнце и показывает в камеру «козу».
— Знаешь, Саш, — улыбнулась я. — А ведь апельсины я теперь тоже люблю. Только если они не от Вадима.
Саша рассмеялся и прижал меня к себе. Впереди был ремонт, переезд и новая жизнь. И главное — без камня за пазухой.
А вы смогли бы простить такого брата и поделиться с ним миллионами, зная, что он хотел вас обмануть, или считаете, что Татьяна проявила излишнюю мягкотелость?