Ты просыпаешься.
Воздух тяжёлый, как совесть.
Небо — не синее, не серое, просто надорванное.
Где-то там, за мутью, оно ещё есть,
но тебе туда уже не подняться.
Everybody knows, everybody knows
That you cradle the sun...
Солнце — это тоже воспоминание.
Как и те, кто умел смеяться без повода,
ждать электрички в шесть утра,
и верить, что осень не навсегда.
Ты с перепоя пропустил поезд,
и теперь стоишь по пояс в воде,
где память — ил,
а дно — отражение, которое не отпускает.
Behind closed eyes lie the mind’s ready to awaken you...
Don’t you want to hold me, baby? Disappointed, going crazy.
Небо кончилось.
В сердце хандра — не видать дна.
Ты стираешь грани, что ранят,
но боль сильней любой дряни.
Ты говоришь себе: “Русского блюза нет”,
но поёшь его — каждым вдохом.
О, брат.
Мы — последние, кто помнит,
что грусть может быть красивой.
Что тишина не обязательно пустота.
Что водка не лечит,
а только замедляет падение.
Even though we can’t afford, the sky is over...
О, брат, не ищи дно — ведь, очевидно, найдёшь.
И где-то в этом зыбком равновесии
между виной и теплом,
между сигаретой и молитвой,
между песней Танкяна и русским блюзом,
вдруг вспыхивает короткая искра —
живая, упрямая, человеческая.
Это не надежда.
Это просто ты.
И небо —
которое, кажется,
ещё не совсем кончилось.