Я открыла банку с витаминами и увидела внутри бумажку.
Сначала подумала – инструкция. Или реклама какая-нибудь. Вечно суют эти листовки. Но бумажка была другой. Маленькая. Свёрнутая в крошечный квадрат, два на два сантиметра. Я развернула.
Буквы мелкие. Рыжевато-коричневые. Не чернила. Что-то другое.
Текст на ломаном английском. И одно слово по-русски – «ПОМОГИТЕ». Крупнее остальных. Корявые буквы, будто писал ребёнок.
Я села на табуретку. Перечитала.
«Я работница фабрики. Меня держат здесь. Нас не выпускают. Отбирают паспорта. Помогите. Фабрика Синьхуа, город Чжэнчжоу. Меня зовут Лин Мэй».
В углу записки – рыжеватый отпечаток. Размазанный. Похоже на палец.
Я взяла банку. Обычные витамины. Белая, пластиковая, с зелёной этикеткой. «Комплекс для женщин 35+, 60 капсул». Купила вчера в аптеке у метро. Сдача – сто сорок рублей. Чек где-то в кармане.
Розыгрыш, подумала я. Интернет-челлендж. Кто-то снимает реакции. Сейчас камера выскочит.
Камера не выскочила.
Я положила записку на стол. Рядом – банку. Посмотрела на них, как на улики.
Профессиональная привычка. Пятнадцать лет в журналистике. Сначала штатный корреспондент, потом – фриланс. Писала о мигрантах, о трудовых спорах, о тех, кого не замечают. Сейчас, ближе к сорока, заказов меньше. Темы – скучнее. Но инстинкт остался. Не отмахиваться. Проверять.
Я открыла ноутбук.
***
Фабрика Синьхуа существовала.
Я нашла её за двадцать минут. Город Чжэнчжоу, провинция Хэнань, Китай. Производство БАДов и витаминных комплексов. Экспорт в Россию, Казахстан, Беларусь. На сайте – улыбающиеся работники в белых халатах. Чистые цеха. Сертификаты качества.
Я посмотрела на записку. На рыжеватые буквы.
Потом открыла другую вкладку. Трудовые лагеря. Принудительный труд. Провинция Хэнань.
Статьи посыпались. Доклады правозащитников. Расследования. Одна и та же схема: агентства обещают хорошую работу, отбирают документы, запирают в общежитиях. Рабочий день – четырнадцать часов. Зарплата уходит на «долг» за жильё и еду.
Я откинулась на спинку стула.
Розыгрыш или нет?
Этот вопрос не давал мне покоя весь вечер. Я варила кофе, смотрела в окно на шоссе, ходила из угла в угол. Квартира пахла горьким и непроветренным воздухом. Типичный запах моей жизни в последний год.
Перед сном я снова взяла записку. Поднесла к лампе.
Отпечаток пальца. Рыжевато-коричневый. Смазанный по краям.
И тут я поняла. Это не чернила. Это кровь.
Кто-то порезал палец, чтобы написать.
***
На следующий день я позвонила Артёму Градову.
Мы работали вместе пять лет назад. Он помогал с материалом о мигрантах из Средней Азии – давал контакты, проверял факты. Тогда он работал в какой-то правозащитной организации. Теперь – в Human Rights Watch. Следователь. Специалист по принудительному труду.
Трубку он взял после шестого гудка.
– Вера? – голос низкий, с хрипотцой на согласных. Говорит медленно, делает паузы посреди фразы. Так же, как пять лет назад. – Давно не слышал.
– Артём, мне нужна твоя помощь.
Я рассказала про записку. Про фабрику. Про кровь на бумаге.
Он слушал молча. Потом сказал:
– Можешь прислать фото?
Я сфотографировала записку с двух сторон. Отправила. Ждала.
Через десять минут он позвонил.
– Приезжай ко мне в офис. Сегодня.
***
Офис располагался в старом здании на Покровке. Третий этаж, длинный коридор, двери с табличками на английском. Артём ждал в маленьком кабинете, заваленном папками.
Ему было под пятьдесят. Кожа под глазами серо-жёлтая, контрастирует с загорелым лбом. Человек, который живёт между аэропортами и отчётами. Я узнала этот взгляд – усталость, которая не уходит после отпуска.
– Показывай, – сказал он.
Я выложила на стол записку и банку витаминов.
Артём надел перчатки. Взял её пинцетом. Поднёс к настольной лампе.
– Бумага тонкая, – сказал он. – Похоже на туалетную. Они контролируют всё: ручки, тетради, телефоны. Единственное, что можно спрятать, – клочок туалетной бумаги.
– А чем писать?
– Кровью. – Он указал на рыжеватые буквы. – Смешивают с водой, чтобы растянуть. Иначе сворачивается, не пишет.
Меня затошнило. Не от слов. От понимания.
– Это настоящее, – сказала я. – Не розыгрыш.
– Настоящее. – Артём положил записку обратно. – Таких находят три-четыре в год. По всему миру. В одежде, в обуви, в игрушках, в витаминах. Девяносто процентов людей выбрасывают. Думают – реклама. Или чья-то шутка.
– А остальные?
– Пишут нам. Или журналистам. Иногда – в полицию. Там обычно ничего не делают.
Я смотрела на записку. На слово «ПОМОГИТЕ».
– Что мы можем сделать?
Артём снял перчатки. Потёр переносицу.
– Ты журналист. Я следователь. Мы можем то, что умеем. Расследование. Публикация. Давление.
– Этого хватит?
– Иногда – да. – Он помолчал. – Фабрика Синьхуа – крупный поставщик. Если поднять шум, будет международный скандал. Проверки. Возможно – закрытие. Если повезёт – освобождение рабочих.
– А если не повезёт?
Он посмотрел на меня. Серо-жёлтые тени под глазами стали темнее.
– Тогда хотя бы попробуем.
***
Неделю мы работали вместе.
Артём поднял базы данных. Фабрика Синьхуа существовала с 2008 года. Три раза её проверяли – и три раза всё было «в порядке». Владелец – Чжан Вэй, пятьдесят два года. Несколько компаний, связи с местной администрацией.
Я копала по-другому. Искала отзывы бывших работников. Форумы, соцсети, переводчик в одной руке, здравый смысл – в другой. К концу недели нашла двух человек, которые работали на фабрике и сбежали. Один в Южной Корее. Другой – в Москве.
Мужчину в Москве звали Ли. Двадцать девять лет, работал на Синьхуа два года. Согласился на встречу.
Мы встретились в кафе на окраине. Он сидел у стены, смотрел на дверь. Когда я села напротив, он не сразу заговорил.
– Вы точно не из полиции?
– Я журналист. – Я показала удостоверение. – Хочу написать о фабрике.
Он молчал долго. Потом рассказал.
Шестнадцать часов работы. Общежитие с решётками на окнах. Зарплата – двести юаней в месяц. Остальное – «погашение долга». Кто пытался бежать – ловили. Избивали. Возвращали.
– А записки? – спросила я. – Кто-нибудь пытался передать записки?
Ли посмотрел на меня.
– Девочки в упаковочном цеху. Они работали с экспортом. Иногда прятали бумажки в банки. Многие попадались. Их наказывали.
– Как?
Он не ответил. По его лицу я поняла – лучше не спрашивать.
– Лин Мэй, – сказала я. – Вы знаете это имя?
Он задумался.
– Была одна. Лин. Молодая, из Хэнани. Говорили, что она немного знает русский. Учила в школе. Не знаю, та ли это.
***
Через три дня Артём сказал, что ему нужно лететь.
– Куда?
– Не могу сказать точно. – Он собирал документы в портфель. – Есть канал. Люди, которые готовы дать показания. Нужны доказательства на месте.
– Опасно?
Он пожал плечами.
– У меня есть брат. Был. Десять лет назад его заманили на стройку в Узбекистане. Обещали хорошие деньги. Отобрали паспорт. Через год он умер. От истощения.
Я не знала, что сказать.
– Поэтому я делаю эту работу, – сказал Артём. – Не ради отчётов. Ради записок, которые кто-то всё-таки читает.
Он улетел двадцать второго марта.
Связь пропала на вторые сутки.
***
Неделя без новостей – это очень долго.
Я ходила на почту, в магазин, готовила еду. Всё по инерции. Записка лежала на столе, рядом с ноутбуком. Иногда я брала её в руки. Смотрела на отпечаток.
Лин Мэй, думала я. Тебе двадцать шесть лет. Ты из провинции Хэнань. Три года назад тебя заманили на фабрику. Ты научилась писать кровью. Ты знала, что никто, скорее всего, не прочитает. Но написала.
А я прочитала.
Что теперь?
Десятого апреля позвонил Артём.
– Живой, – сказала я. – Слава богу.
– Живой. – Его голос звучал глуше обычного. – У меня есть материал. Видео, интервью, документы. Этого хватит.
– Хватит для чего?
– Для публикации. Для скандала. Для проверки.
Он прилетел на следующий день. Сбросил на мою почту архив. Двести мегабайт. Записи, фотографии, сканы.
Я читала три дня. Почти не спала.
История Лин Мэй – там тоже была. Не напрямую. Но упоминания. Девушка из упаковочного цеха. Наказана за «саботаж». Переведена на тяжёлые работы.
Саботаж – это записки.
***
Мы отправили материал в редакцию двадцатого апреля.
Я писала раньше для этого издания. Большой материал о мигрантах, номинация на премию. Они знали, что я не выдумываю.
Но всё равно колебались.
– Это международный скандал, – сказал редактор по телефону. – Нас будут атаковать. Опровержения, иски, давление.
– Я знаю.
– Ты готова?
Я посмотрела на записку. На слово «ПОМОГИТЕ».
– Готова.
***
Статья вышла двадцать восьмого апреля.
Заголовок: «SOS из банки витаминов: расследование о принудительном труде на фабрике Синьхуа».
Двадцать тысяч знаков. Фотографии. Документы. Интервью.
Я выложила её утром и выключила телефон.
Реакция началась через час. К вечеру статью процитировали двенадцать изданий. К концу недели – международные агентства.
Чжан Вэй опровергал всё. Говорил о клевете, о конкурентах, о заговоре. Нанял адвокатов.
Но механизм уже запустился. Общественное давление. Петиции. Запросы в министерства.
В начале мая международная комиссия провела проверку.
Я узнала об этом от Артёма. Он прислал сообщение: «Сорок три человека освобождены. Фабрика под следствием».
Сорок три человека.
Я перечитала несколько раз.
***
Список освобождённых пришёл через неделю.
Официальный документ. Имена, возраст, регион. Я открыла файл на ноутбуке. Искала.
«Лин Мэй, 26 лет, провинция Хэнань. Статус: освобождена. Состояние здоровья: удовлетворительное».
Я отложила ноутбук.
Три года она ждала. Три года писала записки, которые никто не читал. Или выбрасывал. Или не понимал.
Я открыла банку – и всё изменилось.
Это случайность, думала я. Случайность, что записка попала ко мне. Случайность, что я журналист. Случайность, что я не выбросила.
А потом поняла – не случайность. Выбор.
Она выбрала написать. Я выбрала прочитать.
***
Через месяц Артём переслал мне файл. Показания Лин Мэй для комиссии.
Переведённые на русский.
«Меня зовут Лин Мэй. Мне двадцать шесть лет. Я приехала на фабрику в 2021 году. Мне обещали хорошую работу. Отобрали паспорт в первый день.
Три года я работала в упаковочном цеху. Шестнадцать часов в день. Зарплату не платили.
Я писала записки. На туалетной бумаге. Кровью. Прятала в банки с витаминами. Потому что они шли на экспорт. В Россию.
Я учила русский в школе. Поэтому написала одно слово по-русски. «Помогите». Думала – так скорее заметят.
Я написала больше тридцати записок. Почти все перехватывали. Меня наказывали. Переводили на тяжёлые работы.
Но одна записка дошла.
Спасибо человеку, который её прочитал».
Я закрыла файл.
Долго сидела у окна.
Потом достала записку. Ту самую. Свёрнутый квадратик тонкой бумаги. Рыжевато-коричневые буквы. Слово «ПОМОГИТЕ».
Нашла рамку. Небольшую, под фотографию.
Вставила записку под стекло.
Повесила на стену. Рядом с дипломом журналиста.
Тридцать записок. И одна – дошла.