Приглашение пришло среду. Бумажный конверт, жирная синяя надпись «Загс». Алина звонила вечером, и я слышала, как у нее трясется трубка о зубы: «Мам, все. Решили. В июне распишемся. Поможешь?» Помочь. Конечно, помогу. Куда я денусь. Моя девочка, мой единственный ребенок — выходит замуж за Максима. За хорошего Максима. Работящего. Любящего. Чего еще?
Видела-то я его раз, два — всего. Жили они далеко. Высокий. Темные волосы. Лицо приятное, смутное в памяти. На фотографиях у Алины в телефоне — улыбался. Она рассказывала, и глаза у нее становились как два круглых озерца, полных до краев. Я радовалась. И все.
А потом была свадьба. Он стоял спиной, у алтаря, в нелепом, слишком новом пиджаке. Обернулся на шорох — Алина входила в зал. И у меня вдруг не стало костей. Стали ватными. Я поймала воздух ртом и впилась пальцами в холодную деревянную спинку чужого стула.
Над левой бровью. Маленькое, коричневое пятнышко. Формой — как месяц над черной рекой.
Эту родинку я знала. Я целовала ее. Двадцать пять лет назад, в душном предродовом, когда прижимала к груди теплый, пахнущий молоком и стерильностью комочек. И плакала. Потому что знала — это последний раз.
Не может быть. Бред. У миллионов людей есть родинки. Это ничего, это пустяк, это игра света.
Но я не могла отвести глаз. Впивалась взглядом. Его рост — вымахал, как мой отец, под два метра. Волосы темные, и в них та же непокорная волна, что и у меня в девятнадцать. Складка на переносице, когда хмурится. Разрез глаз.
Боже. Боже правый. Этого не бывает.
Церемония началась. Я стояла в первом ряду, щеки болели от натянутой улыбки. А внутри — тихий, леденящий визг. Я смотрела, как моя дочь говорит «да» мужчине. Мужчине, который мог оказаться ее кровью. Ее братом.
Нет. Я сошла с ума. От нервов, от усталости, от этой душной залы. Мозг выдает черные фокусы.
На банкете я подкараулила его у бара. Он был один.
— Максим. Можно вас?
— Вера Николаевна! — он обернулся, и лицо его было открытым, простым. — Теперь я официально ваш зять.
— Вы откуда? — я спросила и поняла, что сжимаю бокал так, будто хочу его раздавить.
— Из Воронежа. Но меня усыновили почти сразу, рос в Туле.
Воздух превратился в комок ваты. Усыновили.
— А о… о настоящих родителях? — слова вышли шепотом.
Он на секунду смутился.
— Приемная мама говорила — мама была молоденькая. Студентка. Оставила в роддоме. Подробностей не знаю. Да и не стремился. Мои родители — те, кто меня поднял.
Студентка. Воронеж. Роддом.
Двадцать пять лет. Третий курс. Воронежский университет. Тот самый роддом. Та самая палата на четвертом этаже, где плакали ночами.
Живот сдавило судорогой. Я что-то ляпнула про поздравления и почти побежала. В туалетной кабинке, прижав ладони к холодному кафелю, я пыталась дышать. Ротом. Глубоко. Бессмысленно.
Так не бывает. Шансы — как у метеорита упасть на твою голову именно в день рождения. Но родинка. Но лицо. Но Воронеж. Но возраст.
Слишком. Слишком много точек.
Достала телефон. Ольга. Только Ольга знала.
— Оль. Это я. Помоги. Узнай про усыновление. Там же Сергей в опеке работал?
— Вера? Ты в порядке? Что случилось-то?
— Не могу сейчас. Умоляю. Можешь?
Молчание в трубке.
— Попробую. Но это же тайна, Вера. За нее…
— Пожалуйста, — прошипела я. — Иначе с ума сойду.
Она сдалась. Я наговорила ей все, что знала — имя, дату, город. Вернулась в зал. Там гремела музыка. Алина танцевала с ним, прижавшись щекой к его плечу. Она светилась, как новогодняя гирлянда. Они смотрели друг на друга так, что у меня в груди что-то оборвалось и упало куда-то в темноту.
А если это правда? Что я сделаю? Разорву их на части? Скажу дочери, что она только что обвенчалась с родным братом?
Остаток вечера я провела как во сне тяжелого похмелья. Улыбалась. Кивала. Поднимала бокал. А сама чувствовала, как внутри медленно, но верно трескается и осыпается все.
Ольга отзвонилась через два дня. Алина с Максимом были уже над морем.
— Вера, присядь.
Я не села. Стояла у окна и смотрела на грязный снег во дворе.
— Максим Соколов. Родился 25 марта 1999-го. Роддом №3, Воронеж. Мать отказалась при родах. Через три месяца — усыновление семьей Соколовых, Тула.
Двадцать пятое марта. Тот самый роддом. Число, которое я тайно отмечаю в календаре каждый год.
— Имя матери? — голос был чужим.
— Крылова Вера Николаевна.
Крылова. Моя фамилия. Та, которую я сменила после замужества.
Телефон выскользнул из мокрых пальцев и глухо шлепнулся о ковер. Значит, правда. Это он. Мой мальчик. Тот, которого я отдала, потому что была юной, глупой и смертельно напуганной.
И он только что женился на моей дочери. На своей сестре.
Меня вывернуло насухо прямо там, у окна. Потом я сидела на полу и ревела, глухо, беззвучно, раздирая в клочья ажурные салфетки со стола. Что делать? Господи, что мне теперь делать?
Сказать — и взорвать их миры как детский воздушный шарик. Брак — инцест. Его расторгнут. Алина не простит мне никогда ни брата, ни моего молчания. Максим… даже думать страшно.
Промолчать — и жить с этой гнилой тайной. Они захотят детей. А дети… при такой крови могут родиться больными. Я обреку их на это?
Я билась головой о стену, в прямом смысле. Лбом. Тупо, ритмично. Позвонила Ольге снова.
— Не знаю, что делать. Это конец.
— Ты уверена? Может, ошибка?
— Родинка, Оль. Та самая. Я сто раз целовала. И все остальное… Это он.
Она вздохнула так, что в трубке захрипело.
— Говорить надо. Да, это ад. Да, они сломаются. Но они имеют право знать. Им решать, что с этой правдой делать.
— Они возненавидят.
— Может, и да, — сказала она безжалостно. — Но это честнее, чем твоя ложь. Для всех.
Она была права. От этой правоты не стало легче ни на грамм.
Они вернулись через неделю. Загорелые, пахнущие морем и чужим солнцем. Привезли сувениры, фотографии. Сидели на моей кухне, и Алина щебетала про океан.
Я молчала. Смотрела на них и не находила слов. Как начать? С какого слова?
— Мам, ты какая-то серая, — Алина коснулась моей руки. — Соскучилась?
— Алина. Максим, — я сглотнула ком. — Мне нужно. Это очень важно.
Они переглянулись. Максим накрыл ее руку своей.
— Что-то не так?
— Двадцать пять лет назад, — начала я, и язык был ватным. — Я родила сына. Мне было девятнадцать. Отец сбежал. Я одна. Денег нет. Ничего нет. Я… отдала его. В роддоме.
Алина стала белой, как стена.
— Брат? У меня есть брат? Почему ты молчала?
— Больно было, — выдохнула я. — Слишком больно. Каждый год в этот день я как умираю.
— Ясно, — Максим кивнул, сжимая Алинину руку. — Тяжелая история. Но мы-то при чем?
Я посмотрела прямо на него. В его глаза, которые были так странно знакомы.
— Я рожала в Воронеже. В роддоме №3. Двадцать пятого марта 1999 года. Моя девичья фамилия — Крылова.
Тишина упала на кухню, густая, плотная, как вата.
Максим медленно убрал руку. Алина не моргала.
— Нет, — сказала она плоским голосом. — Не может.
— Я проверяла, — мой голос затрепетал. — Максим. Ты мой сын. Тот самый.
Он вскочил так, что стул грохнулся об пол.
— Это что за чертовщина? Больная шутка?
— Нет, — я покачала головой. — У тебя родинка. Над левой бровью. В форме месяца. Она с рождения.
Он прикоснулся к ней пальцами. Алина закрыла лицо руками.
— Мы… мы брат и сестра? — ее голос взлетел до визга. — Мы ЖЕНАТЫ!
— Сводные, — машинально поправила я. — Но да. По мне — родные.
Она сорвалась с места и выбежала. Из ванной донесся звук рвоты. Максим стоял, и лицо его было цвета цемента.
— Почему молчали? — прошипел он. — Сразу почему не сказали?
— Я сама не верила! Узнала на свадьбе! Думаешь, мне легко?!
— Надо было сказать ТОГДА! — он крикнул, и сосуды на шее надулись. — В тот же день! А не ждать, пока мы все пройдем, пока у нас будут планы!
— Я проверяла! Я должна была быть уверена!
Алина вернулась. Лицо мокрое, глаза пустые.
— Вон, — сказала она тихо. — Уходите. Оба.
— Дочка…
— УБИРАЙТЕСЬ! — она закричала так, что звенели стекла. — Я вас ненавижу! Вы все уничтожили!
Я ушла. Другого выхода не было.
Месяц — тишина. Она не брала трубку. Не открывала дверь. Я сходила с ума. Ольга говорила — дай время. Но время текло, как расплавленное стекло, обжигая.
Потом позвонил он.
— Вера Николаевна. Встретимся.
Кафе было пустое. Он похудел, глаза ввалились, в них стояла усталость.
— Как она?
— Плохо, — он провел рукой по щетине. — Очень. Психолог, таблетки. Почти не ест. Я съехал к своим. Чтобы не давить.
Слезы подступили к горлу.
— Прости.
— Да не вам прощать, — он мотнул головой. — Совпадение. Идиотское, дикое. Один шанс.
Мы молчали. Кофе остывал, не тронутый.
— Разводимся, — сказал он наконец. — Она подала. Брак аннулируют из-за родства.
Я кивнула. Ждала этого.
— Но знайте, — он не поднимал глаз. — Я не жалею. Что встретил ее. Что любил. Это были лучшие годы. И сейчас… люблю. Просто иначе.
Я плакала. Не вытирала слезы.
— А ты?
— Не знаю. В голове каша. Всю жизнь меня растили Соколовы. А теперь — вы. И она — сестра. Не укладывается.
— Злишься? На то, что отдала?
Он посмотрел на меня. Прямо.
— Нет. Вам было девятнадцать. Вы были одна. Вы сделали, что могли. Мои родители… они мне все дали. Не мне вас винить.
Мы просидели еще, говорили о разном — о его детстве, о моей работе. Было невыносимо странно. И в каком-то смысле — нужно.
Когда вставали, он вдруг обнял меня. Быстро, сильно.
— Спасибо за правду, — прошептал он в плечо. — Она всегда — лучше.
Прошло два года. Алина простила. Не сразу. Через боль, терапию, срывы. Мы по крупицам собираем общение. Она уехала. Нашла работу. Встретила человека — осторожно, без спешки.
Максим тоже уехал. Пишет иногда. Коротко. Называет по имени. Для него мама — та, в Туле. А я… просто Вера. Женщина из прошлого.
Они друг с другом не говорят. Слишком рана глубока. Может, когда-нибудь… А может, и нет.
Я все еще виню себя. Хотя голова говорит — не виновата. Так сложились звезды. Так упали карты. Рок.
Иногда ночью просыпаюсь в холодном поту: а если бы смолчала? Жили бы они сейчас, смеялись, ждали ребенка…
Но потом всплывают его слова в том кафе. «Она всегда — лучше».
И я понимаю — да. Так было правильно.
Даже если от этой правильности до сих пор болит каждое утро.
Спасибо Вам за поддержку.