Владивосток в октябре похож на призрака. Густой, липкий туман с Японского моря ползет по сопкам, окутывает Золотой мост и проникает в щели старых оконных рам.
Я проснулась от резкого звука. Телефон мужа вибрировал на прикроватной тумбочке, танцуя на лакированной поверхности и издавая противное жужжание. На часах светились цифры: 03:14.
Егор спал, отвернувшись к стене. Он дышал ровно и глубоко — так спят только люди с чистой совестью. Или те, кто убедил себя в своей правоте.
Я потянулась через него, чтобы сбросить звонок — наверняка ошиблись номером, или кто-то из коллег забыл про разницу во времени с Москвой. Но на экране высветилось: «Мама».
Сердце кольнуло тревогой. Тамара Федоровна, женщина строгих правил и железного распорядка, никогда не звонила по ночам. Что-то случилось? Сердечный приступ? Отец?
Я нажала «принять» и, стараясь не разбудить мужа, тихо шепнула:
— Алло? Тамара Федоровна?
Но я не успела произнести ни слова. В трубке раздался ее сдавленный, нервный шепот. Она явно не ждала, что ответит кто-то, кроме сына, и даже не стала вслушиваться в тишину на том конце.
— Егор, ты почему не отвечаешь в мессенджере? Я места себе не нахожу! — тараторила она. — Ты подготовил всё на утро? Синельников звонил, сказал, что дозу лучше разделить на два раза, чтобы не было рвоты. Подмешай половину в сок, а половину в кофе. И смотри, чтобы она выпила всё до дна. Действовать начнет через час, будет похоже на сильные спазмы. Скорую вызовешь не сразу, потяни время, скажи, что просто несварение... Егор, ты слышишь?
Я замерла. Холод, который пробрал меня в этот момент, был страшнее любого октябрьского ветра. Я не дышала. Рука с телефоном одеревенела.
— Егор? — голос свекрови стал требовательнее.
Я медленно нажала на красную кнопку.
Тишина в квартире стала оглушительной. Слышно было только, как за окном гудит ветер и как посапывает мой муж. Мой любимый Егор. Тот самый, который вчера вечером целовал мой еще плоский живот и выбирал имя для нашего первенца.
Дрожащими пальцами я разблокировала его телефон. Пароль я знала — год нашего знакомства. Я никогда не проверяла его переписки, считала это низостью. Но сейчас выбора не было.
Я открыла диалог с мамой. И мир рухнул.
Это была хроника запланированного убийства. Хладнокровная, деловая переписка, длившаяся месяц.
«15 сентября. Мама: Сынок, я все понимаю, Вероника хорошая девочка. Но ребенок сейчас — это крест на твоей карьере. Вы нищие. Вы живете в съемной двушке на Светланской с тараканами. Ты хочешь плодить нищету? Твой отец умер в долгах, я не позволю тебе повторить этот путь».
«20 сентября. Егор: Мам, она так счастлива. Я не могу разбить ей сердце».
«20 сентября. Мама: Сердце заживет. А вот жизнь с ребенком на руках без квартиры — это ад. Я нашла врача. Синельников. Он поможет решить проблему деликатно. Вероника будет думать, что это выкидыш. Такое случается у каждой третьей. Поплачет и успокоится. Зато потом, когда встанешь на ноги, родите нормально».
Я листала вниз, и слезы капали на экран, размывая страшные слова.
«Вчера. Мама: Препарат у тебя в сумке, во внутреннем кармане. Называется "Мифе...". Порошок без вкуса. Сделай это завтра. Срок уже 9 недель, дальше тянуть нельзя, будет опасно для её здоровья. Мы же не хотим ей навредить, правда? Мы просто исправляем ошибку».
«Вчера. Егор: Хорошо. Я сделаю. Прости меня, Господи. Это ради нашего будущего».
«Ради будущего».
Я посмотрела на спящего мужа. В полумраке его лицо казалось маской. Чужой, страшной маской.
Он собирался убить нашего ребенка. Не своими руками, нет. Чужими. Подло, исподтишка, подмешав отраву в мой утренний кофе, который он так заботливо варил мне каждый день.
Меня замутило. Я бросилась в ванную, зажала рот рукой, чтобы не закричать. В зеркале отразилась бледная тень с безумными глазами.
Надо бежать. Сейчас же.
Я вернулась в спальню. Егор заворочался.
— Ника? Ты чего не спишь? — его голос был сонным и теплым. Тем самым, родным.
Я застыла с его телефоном в руке.
— Тебе мама звонила, — сказала я. Голос звучал чужой, мертвый.
Егор мгновенно сел на кровати. Сон слетел с него, как шелуха.
— Что? Когда?
— Три минуты назад. Она просила передать, что дозу надо разделить. Половину в сок, половину в кофе. Чтобы не вырвало.
В темноте я видела, как расширились его глаза. Он побледнел так, что стал похож на мертвеца.
— Вероника... я... это бред какой-то... ты не так поняла...
— Я всё так поняла, — я кинула телефон ему на колени. — Я прочитала переписку. Всю. От начала до конца.
Он схватил меня за руку. Его ладонь была потной и дрожащей.
— Зайка, послушай! Мы же в тупике! — зашептал он горячечно, срываясь на истерику. — Посмотри на нас! У меня зарплата шестьдесят тысяч, у тебя — копейки в библиотеке. Куда нам ребенка? Мама права, мы же погубим и себя, и его! Мы только начали жить!
— И поэтому вы решили его убить? — спросила я тихо. — Моего ребенка? Без моего ведома?
— Это не убийство! Это... это медицинская необходимость! Отсрочка! Мы накопим на первый взнос, купим квартиру, и через два года родим! Я же люблю тебя, дура! Я ради нас старался!
Я вырвала руку. Внутри что-то оборвалось. Больше не было страха, была только ледяная ярость.
— Ты не ради нас старался. Ты старался, потому что ты трус. Ты испугался трудностей и побежал к мамочке под юбку. А она решила сыграть в Бога.
Я начала одеваться. Хаотично, хватая первые попавшиеся вещи.
— Ты куда? Ночь на дворе! — Егор вскочил, попытался преградить мне путь.
— Не подходи, — я схватила со стола тяжелую керамическую вазу. — Я сейчас вызову полицию. И расскажу им про доктора Синельникова, про препарат в твоей сумке и про то, как вы планировали отравление беременной.
При упоминании полиции он сдулся. Осел на кровать, закрыв лицо руками.
— Мама меня убьет... — проскулил он.
Это было последнее, что я от него услышала.
Я выбежала в туманную ночь. Такси приехало через пять минут. Всю дорогу до подруги я прижимала руки к животу и шептала: «Мы справимся, слышишь? Мы справимся».
На следующий день я подала заявление. Следователь, молодой парень, сначала слушал скептически, но когда увидел скриншоты переписки (я успела переслать их себе) и изъятый из сумки Егора порошок, его лицо стало каменным.
Это дело вызвало резонанс. Оказалось, доктор Синельников поставил такие «услуги» на поток. Я была не одна. К нему обращались мужья, желающие избавиться от «залетных» любовниц, и властные родители, не одобряющие выбор детей. Целая индустрия подпольных абортов под видом естественных выкидышей.
Свекровь звонила мне еще неделю. Сначала угрожала, потом умоляла.
— Ты ломаешь жизнь моему сыну! — визжала она в трубку. — Он же хотел как лучше! Он просто слабый, он запутался!
— Он не слабый, Тамара Федоровна. Он преступник. И вы тоже. Вы хотели убить своего внука ради «финансовой стабильности». Надеюсь, в тюрьме кормят бесплатно, сэкономите.
Суд был тяжелым. Егор плакал в клетке, говорил, что был под влиянием матери. Тамара Федоровна смотрела на меня волком.
Они получили сроки. Синельников — реальный и долгий. Свекровь и Егор — за покушение на причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц. Егору дали три года колонии, свекрови — два с половиной. Судья не оценил их «заботу о будущем».
Прошло полгода.
Я живу в Москве, у сестры. Тут тоже бывают туманы, но они другие — не такие безнадежные.
Вчера родилась Алиса.
Она маленькая, теплая и пахнет молоком. У нее глаза Егора, но взгляд мой — упрямый и живой.
Иногда, когда Алиса спит, я вспоминаю ту ночь. Тот звонок в 03:14.
Страшно подумать, что было бы, если бы Тамара Федоровна была чуть терпеливее и не позвонила. Если бы я выпила тот утренний кофе.
Говорят, нет худа без добра. Предательство мужа и свекрови стало самым страшным моментом моей жизни, но именно оно спасло жизнь моей дочери.
Теперь у нас всё будет хорошо. Я точно знаю.