— Опять.
— Кто?
— Да кто… твоя мама.
Антон машинально нажал на трубку, будто боялся, что телефон сейчас начнёт мигать лампочкой. Марина стояла у плиты, в руках половник с уже остывшим супом. Суп пузырился лениво, пах укропом и чем-то усталым.
— Не бери, — сказала она тихо. — Пусть оставит в покое хоть на час.
— Она, может, что-то срочное, — пробормотал он. И всё равно взял.
Пауза. Тишина вроде бы обычная, но с тем неловким напряжением, когда слышишь чужие голоса в другой комнате. Марина пододвинула кастрюлю, закрыла крышкой. Через минуту Антон вернулся — с усталым лицом, словно позвонили не мать, а начальник.
— Что на этот раз? — спросила она.
— Так… спросила, ел ли я. И чтоб шарф не снимал.
Марина села, опустила лицо в ладони. Запаха хлорки от столешницы стояло больше, чем положено нормальному вечеру.
— Она звонила тебе уже утром.
— Ну и что. — Он пожал плечами. — Ей скучно.
— А мне не скучно, да? Каждый час звонок на работу. Коллеги уже шутят. "Тебе, Антоха, мама расписание выдаёт?" Смеются.
Он резко посмотрел на неё:
— Да что я сделаю? Не брать трубку — обидится. Возьму — успокою. Ей легче.
Голоса стали выше. В спальне кто-то из детей покашлял.
Марина не ответила. Просто стала нарезать хлеб. Чёрствый, но другого не было.
На работе Антон не рассказывал ничего. Сидел тихо, шутил про сводки погоды от мамы. В их квартире эта тема росла, как сорняк — маленьким раздражением с утра и тяжёлым молчанием вечером.
Однажды Марина зашла к нему в обед. Случайно, правда — недалеко от его офиса была аптека.Поднялась, открыла дверь — в приёмной смех, переглядывания.
— Вот, — девчонка с маникюром кивнула на его стол, — наш Антон, горячая линия мама-24.
Она хихикнула, заметив Марину.
— Простите, это шутка у нас такая, — быстро добавила.
Антон сидел в конце кабинета, говорил в трубку. Голос тихий, словно объяснялся. Он не заметил её сразу. Потом обернулся, смутился.
— Привет, — выговорил.
— Я… принесла еду. — Она поставила контейнер и ушла, не попрощавшись.
На лестнице пахло пылью и каким-то дешёвым кофе. Кто-то где-то смеялся, звук тянулся за ней до выхода.
Вечером был долгий разговор. Он старался не злиться, но тон напоминал отчёт.
— Ты же сама видишь — ей тяжело одной.
— Я не про это, Тоня. Я про то, что она из тебя делает посмешище.
— Посмешище, ага. Мама звонит — я виноват. — Он схватил куртку и уткнулся в рукав. — Да пусть звонит. У тебя тоже свои заморочки.
— У меня — заморочки? А у нас тогда что, семья, где взрослый мужик не может сказать "мам, я занят"?
Он ничего не ответил.
Она пошла в ванную. Из комнаты слышался гул стиральной машины. Запах порошка и мокрой ткани наползал на квартиру.
Свекровь позвонила потом Марине.
— Это ты на него давишь, да? — тон ровный, без приветствия. — Он у меня впечатлительный. Нельзя так.
— А мне, значит, можно всё терпеть? — Марина не сдержалась.
— Он мой сын. Мне знать, как ему лучше. Он всегда был забывчивый. Без подсказок не справится.
Марина едва не рассмеялась, но смех застрял где-то внутри.
— Ему сорок лет.
— И что? Возраст не отменяет заботы.
Потом длинная тишина. Только шипение труб в кухне. Звонок прервался.
Через неделю в офисе Антона всем раздали новые гарнитуры. Шуток стало ещё больше: телефон мигал, вибрировал каждые сорок минут.
Коллега, лысоватый инженер, подмигнул:
— Скажи, пусть уже нам позвонит, спросит, как мы тут.
Антон попытался улыбнуться, но глаза выдали раздражение. Он вышел в коридор, прижался спиной к стене и набрал короткое сообщение жене:
«Она опять. Не понимаю, что делать».
Ответ пришёл быстро:
«Я понимаю».
Ближе к вечеру он приехал без слов. Они ужинали молча. Телефон звякнул прямо во время еды. Он машинально схватил, потом посмотрел на Марину.
— Не буду. — Отложил.
Тишина тянулась дольше, чем обычно. Казалось, воздух будто застыл. На экране снова мигнул вызов. Он выключил звук.
В ту ночь Марина не спала. Сидела на кухне, пила остывший кофе, слушала, как ветер воет в форточке. В теле было что-то напряжённое, будто жила на границе чужого дома.
Утром свекровь пришла сама. Без предупреждения — как всегда. Принесла пирожки, вязаную шаль, стояла посреди прихожей, не снимая сапог.
— Он снова не берёт. — И взгляд в сторону Марины. — Ты опять его накрутила.
Марина молча поставила чашки. Запах свежего теста перебивал запах старого ковра.
— Я накрутила? Может, вы попробуете просто не звонить ему на работе? — Голос дрогнул, но она сжала губы. — Люди смеются уже.
Свекровь всплеснула руками.
— Пусть смеются. Мне плевать. Я мать. Имею право.
Антон появился через минуту, в халате, с телефоном в руке. Сказал устало:
— Мам, давай без сцен.
— Вот видишь! — Мать обернулась к Марине. — Раньше он сам приезжал ко мне каждый день. Теперь… я для вас — обуза.
Слёзы, быстрые, раздражённые. Он положил руку на её плечо.
— Мам, не начинай. Мы потом поговорим.
Она вырвалась, направилась к двери. Пирожки остались на столе, запах тёплого масла остался висеть в воздухе.
После её ухода Марина стояла у окна. Серое небо, мокрые листья на подоконнике. Сосед снизу выносил мусор, громыхнул крышкой бака.
— Ты же знаешь, — тихо сказал Антон, — ей не с кем.
— А мне есть?
Он посмотрел, но не нашёл, что ответить.
С тех пор всё будто выровнялось. Звонки реже. Даже на работе — тише. Но Марину не оставляло чувство, что перед затишьем всегда приходит буря.
И она оказалась права.
Вечером раздался звонок. Не от свекрови — из её же телефона, но говорила не она. Чужой женский голос произнёс тихо:
— Вы Марина, да? Просто… вам надо знать. Он сейчас у своей матери. И не один.
Дальше тишина.
Марина долго сидела, не шевелясь, глядя в телефон. Потом поднялась, сняла фартук, надела куртку. Через минуту стукнула входная дверь, и в квартире снова остался запах остывшего кофе.
Читать 2 часть>>>