?» Когда мы согрешаем, нам стыдно поднять глаза к Богу. Мы прячемся, как Адам в кустах. Нам кажется, что Бог гневается. Но это — наша проекция. Бог не полицейский. Он — Отец. Когда ребенок падает в грязь, отец не спрашивает грозно: «Почему ты упал?». Он протягивает руку и спрашивает: «Тебе больно? Давай я тебя умою». Господь знает нашу немощь лучше нас самих. Его вопрос к нам всегда один: «Хочешь ли быть здоров?». И если мы отвечаем «Хочу, Господи!», — Он тут же берет нас на руки.
БОГ НЕ СПРАШИВАЕТ «ПОЧЕМУ ТЫ УПАЛ?»
Когда мы согрешаем, нам стыдно поднять глаза к Богу. Мы прячемся, как Адам в кустах. Нам кажется, что Бог гневается. Но это — наша проекция. Бог не полицейский. Он — Отец.
Когда ребенок падает в грязь, отец не спрашивает грозно:
«Почему ты упал?».
Он протягивает руку и спрашивает:
«Тебе больно? Давай я тебя умою».
Господь знает нашу немощь лучше нас самих. Его вопрос к нам всегда один:
«Хочешь ли быть здоров?».
И если мы отвечаем «Хочу, Господи!»,
— Он тут же берет нас на руки.
