В деревне Грюненфельд, затерянной в лесах Баварии, вера в ведьм была такой же плотной, как туман над болотами. Охота на слуг дьявола уже прошла, оставив после себя пепелища и страх, но настоящие тени никогда не покидали этих мест. Они просто научились прятаться лучше.
Лиза Штайнер родилась в ночь полнолуния, когда багровый месяц висел над лесом как проклятое око. Первой заплакала не она, а акушерка, увидевшая лицо младенца. Правая половина была прекрасна — розовая кожа, ясный голубой глаз. Левая же будто принадлежала другому созданию: кожа цвета старого пергамента, стянутая к виску, будто кто-то пытался стереть черты, глаз узкий, миндалевидный, с радужкой темнее ночи.
«Морок, — прошептала акушерка, крестясь. — Она принесла с собой тень».
Отец, Ганс Штайнер, плотник с руками, изъеденными смолой и трудом, взглянул на дочь и отвернулся. Мать, Марта, слабая от родов, прижала девочку к груди, чувствуя под пальцами неровность кожи.
«Она моя, — шептала Марта, но в её голосе дрожал страх.
Лиза росла в изоляции. Дети боялись её, взрослые крестились при встрече. Её пол-лица называли «печатью дьявола». Ганс пил всё больше, и с каждым глотком шнапса его ненависть к дочери крепла. Он видел в ней причину всех бед — падежа скота, неурожая, насмешек соседей.
Лизе исполнилось семь лет, когда ведьма впервые вошла в их дом. Не метла, не остроконечная шляпа — просто старая женщина по имени Хельга, с глазами, похожими на заброшенные колодцы. Она торговала травами и знала языки болотных птиц.
Хельга появилась на пороге в канун Самайна, когда ветер выл, как души забытых предков. Ганс был пьян, Марта дрожала у очага, Лиза сидела в углу, прикрыв левую сторону лица волосами.
«Твоя дочь видит то, чего не видят другие, — сказала Хельга, не глядя на Ганса. Её взгляд был прикован к Лизе. — Она слышит шёпот деревьев. Её тянет к старым камням».
«Она уродина, — процедил Ганс. — Проклятие».
«Для тебя — да. Для других... может, дар».
Хельга положила на стол кожаный мешочек. Звук, который он издал, упав на дерево, был густым, металлическим. Золотые монеты. Несколько — целое состояние для плотника.
«Отдай её мне. Я дам ей то, чего ты никогда не мог. Знание. Силу. А тебе дам покой».
Ганс колебался лишь мгновение. Марта вскрикнула, бросилась к мужу, умоляя, целуя его грубые руки. Но он оттолкнул её. Лиза не плакала. Она смотрела на отца своим разноцветным взглядом, и в её здоровом глазу отразилось не детское понимание предательства. Она протянула руку к ведьме. Та взяла её ладонь — холодную, маленькую.
«Как звать тебя, дитя?» — спросила Хельга.
«Лиза».
«Нет. Отныне ты — Моргана. Та, кто рождена на границе миров».
Они ушли в ночь. Марта выла от горя, прижав к груди платок дочери. Ганс сжимал монеты так сильно, что они впивались в ладонь.
Хижина Хельги стояла на краю Шварцвальда, у подножия одинокого холма, который местные называли Чёрным Алтарём. Это было место силы — древнее, забытое. Лиза-Моргана не стала служанкой. Она стала ученицей.
Хельга оказалась не просто знахаркой. Она была хранительницей старой веры, последней из рода женщин, знавших язык земли и ритмы луны. Её магия была не о демонах и котлах, а о балансе, обмене, глубоком понимании скрытых связей.
«Твоё лицо — не проклятие, — сказала она в первую же ночь, проводя пальцем по стянутой коже. — Это знак. Ты видишь двумя глазами: один — мир плоти, другой — мир тени. Ты можешь ходить там, где другие ослепнут».
Обучение было жёстким. Моргана училась различать ядовитые и целебные травы по запаху сныти, готовить отвары, которые могли исцелить лихорадку или погрузить в сон, похожий на смерть. Она училась читать узоры на крыльях бабочек и слушать песни ручьёв, в которых были зашифрованы предсказания.
Но главное открытие пришло через год. Хельга повела её к Чёрному Алтарю — мегалитическому кругу, скрытому в чаще. Под полной луной старуха провела обряд. Она не собиралась приносить девочку в жертву — она хотела пробудить её дар.
«Посмотри между мирами, дитя. Что ты видишь?»
Моргана закрыла здоровый глаз, оставив открытым лишь свой «теневой». И она увидела. Не призраков или демонов, а саму ткань реальности — серебряные нити, связывающие всё живое, тёмные пятна боли на деревьях, светящиеся следы зверей. Она увидела ауру Хельги — сложный, переплетённый узор из света и тьмы. И увидела тонкую, едва заметную нить, тянущуюся от её собственного сердца обратно, в деревню, к дому, где она родилась. Нить боли.
«Сила не в красоте, — прошептала Хельга. — Она в принятии своей истинной природы. Ты — мост. И однажды тебе придётся решить, куда он ведёт».
Прошло десять зим. Моргане исполнилось семнадцать. Она стала высокой, гибкой, с волосами цвета воронова крыла, которые теперь не скрывали её лицо, а обрамляли его как диадему из контрастов. Её «теневой» глаз видел тоньше, её руки чувствовали энергию в корнях и камнях. Хельга состарилась, её сила постепенно перетекала к ученице.
Однажды ночью Моргана проснулась от жгучей боли в груди. Она подошла к чаше с водой для гадания и, не колдуя, просто заглянула. Вода помутнела, и она увидела Ганса. Он лежал на своей кровати, бледный, как полотно, с впалыми щеками. Его аура, которую она запомнила как грязно-красный клубок злости, теперь была тусклой, серой, с чёрными прожилками, ползущими к сердцу. Болезнь. Не простая — что-то глубокое, что съедало его изнутри. Смерть стояла у изголовья.
И тогда она почувствовала не жалость, а холодную, острую жажду. Месть. Десять лет она носила в себе образ отца, продавшего её, как телёнка. Образ матери, которая не спасла. Эта жажда была её тайным огнём, тёмным сердцевинком в магической силе.
«Он умирает», — сказала она Хельге на рассвете.
Старуха смотрела на неё долго. «Ты хочешь поехать. Чтобы насладиться его агонией? Или чтобы ускорить её?»
«Я ещё не решила».
«Решение придёт у его постели. Помни: месть — это яд, который пьёшь ты сама, надеясь, что умрёт другой. Сила, которую я тебе дала, может как убивать, так и исцелять. Выбор определит, кем ты станешь — наследницей или монстром».
Моргана собрала сумку: сушёные грибы-трутовики, корешки мандрагоры, кристалл дымчатого кварца, острый серповидный нож. Она надела тёмный плащ и пошла по знакомой, но забытой тропе в Грюненфельд.
Деревня не изменилась, лишь стала больше похожа на склеп под низким осенним небом. Дом Штайнеров выглядел обветшалым, с покосившимися ставнями. Из трубы поднимался жидкий дым.
Марта открыла дверь. За десять лет она превратилась в тень — сгорбленная, с седыми прядями в волосах. Увидев девушку на пороге, она сначала не узнала её. Потом взгляд упал на лицо, на тот самый контраст. Марта ахнула, отшатнулась.
«Лиза? Боже правый... Лиза!»
«Меня зовут Моргана, — холодно ответила девушка, переступая порог. — Воздух в доме был тяжёлым, пахнущим болезнью и отчаянием.
Ганс лежал в закутке. От могучего плотника остался скелет, обтянутый кожей. Он бредил, его тело било озноб, несмотря на жар. Чёрные прожилки на его шее пульсировали.
«Это чёрная немочь, — прошептала Марта, рыдая. — Лекарь сказал, что не переживёт недели. Говорит, это наказание за... за тебя».
Моргана подошла к кровати. Она смотрела на лицо человека, который отдал её за горсть золота. В её руке сжался нож. Одно движение — и всё. Быстро. Или медленно — можно приготовить отвар, который продлит агонию на дни.
Она подняла руку.
«Нет! — Марта упала на колени, обхватив её ноги. — Прошу тебя, не убивай его! Он был жесток, он был слеп, он... он твой отец! Я умоляю, Лиза. Спаси его. Возьми мою жизнь вместо его! Я не защитила тебя тогда, позволь мне искупить это теперь!»
Слёзы матери падали на земляной пол. Моргана смотрела на эту сцену своим двойным взглядом. Глазом плоти она видела жалкую старуху и ненавистного умирающего человека. Но «теневым» глазом она увидела другое. Увидела серебряную нить, всё ещё связывающую её с Мартой — тонкую, но неразрывную. Увидела не тьму в ауре отца, а запутанный клубок страха, гордости, отчаяния — человеческих слабостей, а не абсолютного зла. И увидела, как болезнь — чёрная, липкая субстанция — питается не только его телом, но и энергетическими остатками той самой ненависти, которую он копил годами. Его собственный яд возвращался, чтобы съесть его.
Решение пришло не как озарение, а как тихое понимание, тяжёлое и горькое. Месть была бы лёгкой. Прощение — самой трудной магией.
«Встань, — сказала она Марте. — Я не возьму твою жизнь. И не отниму его. Но я не обещаю, что смогу его спасти. То, что я сделаю... это будет не исцеление в твоём понимании».
Моргана приказала принести ей чистую воду, мёд и горсть земли с порога. Она развела небольшой костёр во дворе, подальше от любопытных глаз. Из сумки она достала трутовик — не яд, а гриб, известный свойством поглощать болезни в ритуальных практиках, и корень мандрагоры, вопиющий при извлечении.
Обряд был тихим. Не было заклинаний на латыни, только шёпот на древнем наречии, которому научила её Хельга — языке земли. Она связала куклу из тряпок, вложив в неё волосы и кусочек ногтя отца. Но не для проклятия. Она положила куклу на землю, окружив её кристаллом, грибом и мандрагорой.
«Я не выгоню тьму, — сказала она Марте. — Я предложу ей сделку».
Моргана взяла нож и надрезала свою ладонь — не левую, а правую, «человеческую». Кровь, тёмная в лунном свете, капнула на гриб и куклу.
«Кровь за кровь. Но не смерть за жизнь. Боль за боль».
Она начала петь. Звук был низким, вибрационным, исходящим из самой её искажённой половины. Казалось, тени вокруг сгустились, прислушиваясь. Марта, наблюдая, чувствовала ледяной ужас и дикую надежду одновременно.
Моргана своим «теневым» глазом видела, как чёрная субстанция в теле отца откликается на зов. Она медленно, неохотно, начала отделяться от его органов, притягиваясь к ритуальному кругу, к кукле и грибу. Это был не дух и не демон — это была сама болезнь, материализованная обида и токсичность, выведенная наружу.
Процесс длился всю ночь, Моргана слабела, её собственная энергия уходила на то, чтобы удерживать и перенаправлять тьму. Наконец, когда первые лучи солнца тронули горизонт, гриб рассыпался в чёрный пепел, а кукла истлела. Из дома донёсся стон — но не агонии, а облегчения.
Моргана вошла в дом. Ганс лежал с закрытыми глазами, но его дыхание стало ровнее, а цвет лица — менее смертельным. Чёрные прожилки поблёкли. Он выживет. Но не станет прежним.
Он открыл глаза. Сначала в них было лишь туманное страдание, потом — узнавание. Ужас. Он увидел лицо дочери, выросшее, сильное, смотрящее на него без ненависти, но и без любви. С бесконечной, леденящей печалью.
«Ты...» — прохрипел он.
«Я заплатила твой долг, — тихо сказала Моргана. — Я взяла твою болезнь и превратила её в пепел. Но часть её... часть осталась во мне. Это моё бремя теперь. Ты будешь жить. Будешь каждый день просыпаться и видеть в памяти тот мешочек с золотом. И моё лицо. Это твоё исцеление, отец. Жить с этим».
Она повернулась к Марте, которая плакала, обняв мужа.
«Я не твоя дочь Лиза. Она умерла в ту ночь, когда её продали. Я — Моргана. И я ухожу. Не ищи меня».
На пороге она обернулась в последний раз.
«Нить между нами порвана. Вы свободны от меня. И я — от вас».
Моргана не вернулась к Хельге сразу. Она поднялась на холм Чёрного Алтаря и три дня и три ночи сидела в кругу камней, очищаясь от остатков отцовской тьмы. Она поняла, что истинная сила — не в умении причинять боль, а в способности её трансформировать. Её «проклятая» половина была не знаком дьявола, а даром — способностью видеть боль других и, если она выберет, забирать её.
Хельга нашла её там на четвёртый день.
«Ты сделала выбор не ведьмы, а целительницы, — сказала старуха. — Но помни: даже свет отбрасывает тень. Тот, кто носит в себе и то, и другое, обречён на одиночество».
«Я знаю, — ответила Моргана, глядя на просвет между деревьями, где смешивались утренний свет и ночная мгла. — Но я также обречена видеть истинную суть вещей. И иногда... иногда её стоит спасать».
Они вдвоём спустились с холма, две фигуры на границе леса и поля, плоти и духа, света и тьмы. А в деревне Грюненфельд Ганс Штайнер медленно учился ходить. Он больше не пил. Он часто смотрел в ту сторону, где исчезла его дочь, и его глаза, теперь ясные от болезни, видели не монстра, а призрак своего выбора — и ту невероятную цену, которую заплатила та, кого он предал, чтобы даровать ему шанс жить с этим знанием. Это было не искупление. Это было наказание и милость, сплетённые воедино — самое жуткое и самое человечное из всех заклятий.