- Нет, ну вы посмотрите! Опять она пиликает на своем "паинине"! - голос, подобный корабельному ревуну, раскатился по бетонному колодцу подъезда, заставляя вибрировать тонкие стекла в старых деревянных рамах.
Это было не просто приветствие новому дню. Это была увертюра.
Дверь пятьдесят второй квартиры распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном. На пороге стояла Елизавета Петровна - монументальная женщина, чья фигура в необъятном байковом халате с психоделическими цветами напоминала ледокол, готовый крушить арктические льды. Ее седые волосы, выкрашенные в ядреный баклажановый цвет, стояли дыбом, а в руках она сжимала алюминиевый половник, как скипетр власти.
Напротив, у двери пятьдесят первой квартиры, съежилась маленькая, почти прозрачная фигурка. Анна Сергеевна. Она была похожа на засушенный цветок между страницами тяжелой книги - хрупкая, невесомая, в аккуратной вязаной кофте, застегнутой на все пуговицы, несмотря на июльскую духоту.
- Лизонька, голубушка, да помилуй бог, - прошелестела Анна Сергеевна, прижимая к груди сухие ручки. - День сейчас. Я хотела немного сыграть Шопена...
- Шопена она хотела! - взревела Елизавета, наступая на соседку всем своим авторитетом. - А мне что прикажешь, с ватой в ушах сидеть? Интеллигенция вшивая ! В своей же квартире тишины не дождешься!
Весь подъезд затаил дыхание. Молодая мамочка с третьего этажа, Леночка, прижала ухо к двери, чтобы не пропустить ни слова. Сантехник Михалыч, куривший на лестнице между этажами, поспешно затушил окурок и ретировался, зная: если Петровна разойдется, достанется не только соседям, но и правительству, и лично ему за то, что в девяносто восьмом году он криво прикрутил вентиль.
Это был их ритуал. Их странный, пугающий и завораживающий танец, который длился уже тридцать лет.
***
Дом этот, старая панельная девятиэтажка на окраине города, видел многое. Но такого дуэта, как Лиза и Аня, стены еще не знали. Они въехали сюда почти одновременно, еще в те времена, когда деревья во дворе были прутиками, а надежды на светлое будущее - огромными.
Елизавета Петровна всю жизнь проработала в торговле. Сначала продавщицей в мясном отделе (оттуда и голос, способный перекричать очередь за дефицитом), потом заведующей складом. Она была женщиной-ураганом, женщиной-бульдозером. Мужа своего, тихого бухгалтера, она схоронила лет двадцать назад - сердце не выдержало напора супруги. Дети разъехались кто куда, лишь бы подальше от маминой гиперопеки, которая больше напоминала тотальный контроль в колонии строгого режима.
Анна Сергеевна была совсем из другого теста. Бывший библиотекарь, вдова военного хирурга. Детей Бог не дал. Вся ее жизнь помещалась в шкафу с книгами, старом пианино «Красный Октябрь» и коллекции фиалок на подоконнике. Она говорила так тихо, что собеседнику порой приходилось наклоняться, чтобы услышать сказанное и всегда пахла чем-то неуловимым - то ли лавандой, то ли ванилью, то ли пылью старых партитур.
Казалось бы, что может связывать эти две противоположности? Только общая лестничная клетка. Но судьба сплела их жизни в тугой узел, что разрубить его могла только смерть.
Елизавета Петровна не просто скандалила. Она жила этим. Ей нужен был допинг, всплеск адреналина, подтверждение того, что она существует, что она значима. И Анна Сергеевна стала ее идеальной жертвой. Она не огрызалась, не посылала матом, не писала заявления участковому. Она терпела. Смиренно, по-христиански, иногда лишь тихонько вздыхая и предлагая: «Может, валерьяночки, Лиза?»
От этого предложения Елизавета зверела еще больше, и спектакль продолжался с новой силой.
***
Однако внимательный наблюдатель мог бы заметить странности в этом общении.
Как-то зимой, когда у Анны Сергеевны прихватило спину так, что она не могла встать с постели, именно «фурия» Елизавета, громыхая сапогами, ворвалась в аптеку, растолкала очередь - «Куда прешь, молодежь» - и купила самые дорогие уколы.
- На, дохлятина! - бросила она тогда, ввалившись в незапертую квартиру соседки и швырнув лекарства на тумбочку. - Давай уколю. А то не дай бог, помрешь. Кто хоронить будет! И чтоб завтра полы в тамбуре помыла, я за тебя горбатиться не нанималась!
Анна Сергеевна тогда лишь слабо улыбнулась побелевшими губами:
- Спасибо, Лизонька. Сколько я должна?
- Пирожками вернешь! - рявкнула Петровна и хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Но через час вернулась с кастрюлей горячего борща. - Ешь, говорю! А то кожа да кости, смотреть противно, тьфу!
Никто в подъезде не знал об этих моментах. Для всех Елизавета оставалась монстром, терроризирующим «святую старушку». Соседи жалели Анну Сергеевну, цокали языками, иногда помогали донести сумку, но никто не смел открыто выступить против «Генерала в юбке». Страх перед скандалом был сильнее жалости.
А Анна... Анна, кажется, понимала что-то такое, что было недоступно другим. Она видела за грубостью и криком дикое, разъедающее одиночество. Елизавета кричала, чтобы заглушить тишину в собственной квартире. Она цеплялась к соседям, чтобы хоть кто-то обратил на нее внимание, пусть даже с ненавистью.
Анна Сергеевна была единственной, кто не ненавидел. Она была громоотводом. Губкой, впитывающей яд и превращающей его в воду.
***
Был ноябрь. Серый, промозглый, когда небо давит на плечи мокрым войлоком. В то утро Елизавета Петровна была особенно в ударе. Поводом послужил коврик у двери Анны Сергеевны, который сдвинулся немного в сторону и «перегородил проход порядочным людям».
- Ты это нарочно?! - голос Петровны сверлил мозг. - Ты мне ноги переломать хочешь? Старая ведьма!
Анна Сергеевна вышла на шум. Она выглядела необычно бледной, даже для себя. Рука дрожала, поправляя шаль.
- Лиза... Что-то мне нехорошо сегодня. Сердце давит, - тихо сказала она.
- Сердце у нее! А у меня что, мотор вечный? - не унималась Елизавета, чувствуя, как привычный жар скандала разгоняет кровь. - Притворяешься! Актриса погорелого театра!
Анна Сергеевна молчала. Она просто стояла, держась за косяк, и смотрела на соседку. В этом взгляде не было страха или обиды. Была какая-то бесконечная, вселенская усталость и... прощание?
- Пойду я. Полежу. Вдруг отпустит - вдруг сказала она. Очень тихо. И закрыла дверь.
Елизавета Петровна постояла еще минуту в коридоре, чувствуя странную пустоту. «Ишь ты, цаца какая», - пробурчала она уже без прежнего запала и поплелась к себе смотреть сериал про ментов.
***
Следующий день начался неправильно. Тишина в подъезде была плотной, ватной. Елизавета Петровна вышла за молоком в девять утра. Обычно в это время Анна уже шуршала чем-то или играла свои гаммы. Сегодня за дверью пятьдесят первой квартиры стояла глухая, мертвая тишина.
«Спит, что ли, кошелка старая?» - подумала Елизавета, но червячок тревоги уже начал грызть где-то под ложечкой.
Она сходила в магазин. Поругалась с кассиршей за неправильный ценник (но как-то вяло, без огонька). Вернулась. Прислушалась. Тишина.
К вечеру Елизавета не находила себе места. Она ходила по своей квартире из угла в угол, переставляла статуэтки, включала и выключала телевизор. Ей физически не хватало звука из-за стены. Ей нужен был объект. Ей нужна была Аня.
В восемь вечера она не выдержала. Подошла к двери соседки и нажала на звонок. Трель раздалась резко и пронзительно. Никто не открыл.
- Эй, Сергеевна! - крикнула она, но голос предательски дрогнул. - Хватит дуться! Открывай, я пирогов напекла... с капустой... твои любимые...
Тишина.
Елизавета Петровна почувствовала, как холодный пот потек по спине. Она знала. Где-то в глубине души, той самой души, которую она прятала за броней хамства, она уже все знала.
Она начала колотить в дверь кулаками. Сначала требовательно, потом испуганно, потом отчаянно.
- Аня! Анька! Открой, дура старая! Не смей! Слышишь, не смей!!
На шум вышли соседи. Леночка с третьего, увидев перекошенное лицо вечной скандалистки, сразу поняла: дело плохо. Вызвали МЧС и скорую.
Когда дверь вскрыли, Елизавета Петровна первая рванулась внутрь, расталкивая здоровых мужиков в форме.
Анна Сергеевна сидела в своем любимом кресле у окна. На коленях лежала открытая книга, очки сползли на кончик носа. Она казалась спящей. Только неестественная бледность и застывшая, спокойная полуулыбка говорили о том, что она ушла туда, где нет шумных соседей и протекающих потолков.
- Аня... - выдохнула Елизавета. Из ее горла вырвался странный, булькающий звук, похожий на скулеж побитой собаки.
Она рухнула на колени перед креслом, схватила холодную, уже окоченевшую руку подруги и прижала к своей щеке.
- Ты чего это? Ты чего удумала, паразитка? - шептала она, и слезы, горячие, злые, текли по глубоким морщинам, смывая дешевую пудру. - На кого ты меня оставила? С кем я теперь... Аня... Анечка...
Медики деликатно пытались ее отстранить, но она вцепилась в руку покойной мертвой хваткой.
- Не дам! Не трогайте! Она просто спит! Сейчас я ей чаю сделаю... Мы сейчас чаю...
Елизавету Петровну уводили под руки. Она не кричала. Она выла. Это был страшный, нутряной вой раненого зверя, который потерял свою пару. Весь подъезд, который годами мечтал, чтобы эта «сирена» заткнулась, теперь с ужасом слушал этот звук истинного горя.
***
Похороны прошли скромно. Елизавета Петровна взяла организацию в свои руки. С той же яростной энергией, с какой раньше устраивала скандалы, она теперь выбивала лучшее место на кладбище, заказывала самый красивый венок, орала на работников ритуальной службы, чтобы те «не халтурили».
- Только попробуйте мне ее криво положить! Я вас самих закопаю! - рычала она на кладбище, поправляя ленту на венке с надписью «От лучшей подруги».
Соседи перешептывались. Никто не мог поверить своим глазам. «Спятила бабка, - говорили они. - Сжила со свету, а теперь комедию ломает».
Никто не видел, как вечером, после поминок, Елизавета Петровна сидела одна в пустой квартире Анны . Она сидела за пианино, осторожно гладила клавиши своими грубыми, узловатыми пальцами и молчала.
А потом все изменилось.
В подъезде наступила благословенная тишина. Та, о которой мечтали все жильцы последние тридцать лет. Никто больше не кричал по утрам. Никто не скандалил из-за грязных ковриков. Никто не гонял наркоманов и не учил молодых матерей пеленать детей.
«Громовержец» угас.
Елизавета Петровна перестала красить волосы. Ядреный баклажан сменился благородной, но печальной сединой. Халат с цветами исчез, уступив место серому бесформенному пальто. Она сильно сдала, ссутулилась, словно из нее выпустили воздух.
Она выходила из дома только по необходимости. И каждый раз, проходя мимо двери пятьдесят первой квартиры, где теперь жил племянник Анны Сергеевны , она останавливалась. Рука ее тянулась к звонку, чтобы привычно устроить разнос, но замирала в воздухе. Она опускала голову и шаркала дальше.
***
Прошло полгода. Лето снова вступило в свои права, заливая двор душным зноем и зеленью.
Во дворе, в самой глубине, где старые тополя создавали густую тень, стояла лавочка. Раньше это был наблюдательный пункт Елизаветы Петровны. Отсюда она, как снайпер, отстреливала едкими комментариями всех проходящих.
Теперь она сидела там каждый день. Одна.
Она сидела с прямой спиной, положив руки на трость. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь детскую площадку, сквозь дома, сквозь само время.
Соседи, проходя мимо, по привычке вжимали головы в плечи, ожидая окрика: «Куда юбку такую напялила, проститутка!» или «Опять машину на газон поставил, ирод!». Но крика не было.
Елизавета Петровна молчала.
Леночка с третьего этажа, гуляя с коляской, как-то решилась подойти.
- Здравствуйте, Елизавета Петровна, - осторожно сказала она. - Как ваше здоровье? Может, помочь чем?
Старуха медленно повернула голову. В ее выцветших глазах, раньше горевших бешеным огнем, теперь плескалась лишь мутная, стоячая вода бездонной тоски.
- Здравствуй, деточка, - голос ее был тихим, скрипучим, как несмазанная петля. - Ничего не надо. Спасибо.
Она отвернулась и снова уставилась в одну точку. Туда, где в солнечных бликах ей, наверное, виделась маленькая фигурка в вязаной шали.
Елизавета Петровна всегда понимала, что Анна Сергеевна была ее якорем, ее смыслом. В их бесконечном конфликте была жизнь. Анна своим терпением и тихой интеллигентностью уравновешивала хаос Елизаветы. Они были двумя частями одного целого - Инь и Ян советской панельки.
Теперь, когда исчезла одна половина, вторая потеряла всякий смысл существовать. Елизавета Петровна умерла вместе с Анной в тот ноябрьский день. Просто ее тело еще по инерции продолжало сидеть на лавочке.
- Скучно, Анечка, - едва слышно прошептала она в пустоту, когда Леночка отошла подальше. - Как же скучно без тебя, святая ты моя... Поговорить не с кем. Все вокруг чужие. Ты уж дождись меня там. Я скоро. Я тебе такую историю расскажу про новых жильцов... Уши завянут.
По щеке старой скандалистки, которую боялся весь район, скатилась одинокая слеза и исчезла в складках серого пальто. Вокруг шумел город, играли дети, гудели машины, но для Елизаветы Петровны мир стал абсолютно, оглушительно безмолвным.
И в этой тишине больше не было места крику. Только ожиданию.
Она закрыла глаза и впервые за много лет улыбнулась - мягко и кротко, точь-в-точь как та, кого она так любила мучить и без кого теперь не могла дышать.