— Верни шубу! Немедленно! Она куплена на мои деньги, ты не имеешь на неё права!
Глеб стоял на пороге моей квартиры, его лицо было искажено гримасой, которую я когда-то считала признаком сильного характера. Теперь же я видела лишь мелкую, удушающую злобу. За его спиной маячила испуганная физиономия соседки, Тамары Семёновны, которая как раз зашла одолжить соли. Идеальная публика для его спектакля.
Я не ответила. Просто перевела взгляд на его руки. Безупречный маникюр, но на кончиках пальцев — едва заметные жёлтые разводы. Химикаты для реставрации. Он всегда пах ими, даже в самые наши «парадные» дни. Внутри у меня всё замерло, но снаружи — ни единой трещинки. Я пригласила Тамару Семёновну войти, будто на пороге не бушевал мой бывший муж, а зашуршал осенний лист.
— Лидочка, может, я потом? — зашептала соседка.
— Нет, проходите, — мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Глеб, ты входишь? Или продолжишь орать на всю лестничную клетку? Только учти, у Сергея из 56-й квартиры сегодня мигрень, он уже вызывал участкового на прошлой неделе из-за шума.
Он вошёл, хлопнув дверью. Воздух в прихожей сгустился. Я повесила своё пальто на вешалку — ровно, чтобы плечики не соприкасались. Безупречный порядок. Мой крепостной вал.
— Шубу, Лидия. Ту, норковую. Я требую её назад. Это был подарок при условии совместного проживания. Раз мы развелись — верни.
— Подарок, — повторила я. — С чеком, Глеб? С распиской «вернуть в случае развода»?
— Не умничай! — он сделал шаг вперёд. Я не отступила. Годами тренировок в походах учишься не отступать перед непогодой, перед крутым подъёмом, перед медведем в лесу. Бывший муж — просто ещё одна стихия. Неприятная, но не смертельная. — Все знают, что ты её выклянчила! На мою первую крупную премию! Я тогда на тебя всё потратил!
Это была ложь. Премию он тогда прокутил с коллегами, а шубу купил год спустя, видимо, из чувства вины после одной особенно мерзкой истории. Но я не стала вспоминать. Вместо этого я посмотрела на Тамару Семёновну, которая сжалась у комода, будто хотела провалиться сквозь мой идеально натёртый паркет.
— Тамара Семёновна, вы как раз стали свидетельницей. Глеб Владимирович утверждает, что шуба в моём гардеробе — его собственность. Запомните это, пожалуйста.
— Я… я ничего… — залепетала соседка.
— Прекрасно, — сказала я. Затем повернулась к Глебу. — Шубу я не отдам. Она висит там уже три года. И, насколько мне известно, срок исковой давности по искам о разделе имущества — три года. Наш развод был четыре года назад. Опоздал, дорогой.
Он покраснел. Не от стыда, а от бессильной ярости. Его нарциссизм не выносил, когда его планы давали сбой, особенно из-за таких мелочей, как сроки.
— Это мои деньги! — прошипел он уже тише, но с той самой холодной, оценивающей ноткой, которая когда-то заставляла меня ёжиться. — Ты сидишь тут, в этой халупе, которую тебе тётка подкинула, и воображаешь себя королевой? Шуба — это единственная ценная вещь в твоём жалком существовании!
«Халупа» — это трёхкомнатная квартира в старом, но уютном доме в центре, которую мне оставила тётя Катя. Глеб всегда её ненавидел. Потому что это было моё. Не наше. Моё.
— Мне жаль, что ты так думаешь, — сказала я, и в голосе моём прозвучала неподдельная усталость. — Но сейчас я занята. Мы с Тамарой Семёновной собирались пить чай. Прошу тебя, покинь мою «халупу».
Он посмотрел на меня с таким отвращением, будто я была бракованной фотографией, которую не удалось отреставрировать. Развернулся и ушёл, не попрощавшись. Хлопок дверью отозвался в тишине.
— Ох, Лидочка, — выдохнула соседка. — Какой же он… нервный.
— Не нервный, — поправила я, направляясь на кухню. — Он просто считает, что весь мир — это его личный архив, а люди в нём — фотографии, которые можно подправить, перекрасить или выбросить, если они не вписываются в идеальную композицию.
Я налила чай. Руки не дрожали. Внутри было тихо и пусто, как бывает после долгого перехода, когда силы на исходе, но ты знаешь, что до ночёвки остался всего километр.
Но тогда я ещё не знала, что этот визит — не конец, а только начало. И что шуба, висящая в гардеробе, станет не причиной войны, а лишь первым выстрелом в ней. Настоящая битва будет за то, о чём Глеб так кричал: за деньги. Вернее, за те деньги, которые он у меня украл. Или, точнее, которые он пытался украсть у нашего сына.
Развод с Глебом был похож на медленное отравление. Не громкие скандалы с битьём посуды — он считал это плебейством. А тихое, методичное уничтожение моей уверенности в себе. Замечания по поводу моего «непрестижного» образования (я библиотекарь), кривая усмешка, когда я говорила о походе с друзьями («опять в грязи ковыряться?»), постоянные напоминания, что именно его доход — основа нашего благополучия. Я растворилась в нём, как старая фотография в слишком едком растворе. Перестала узнавать себя.
Последней каплей стала не измена — о ней я догадывалась давно. А его фраза, брошенная вскользь, когда я заикнулась о том, чтобы съездить с сыном Алёшей в Карелию на неделю: «Ты что, хочешь сделать из него такого же неудачника, как сама? Сидеть у костра, есть сгоревшую кашу? У него должна быть другая жизнь. Без тебя».
Я забрала Алёшу и ушла. К тёте Кате, в эту самую «халупу». Глеб был почти рад — он уже крутил роман с дочерью своего заказчика, девушкой из «нужной» семьи. Раздел имущества прошёл тихо. Он оставил мне машину-развалюху, забрал квартиру (ипотечную, которую мы выплачивали вместе, но оформлена была на него). Алименты на Алёшу назначили мизерные — Глеб к тому времени ушёл с работы по найму и открыл свою мастерскую реставрации. Доходы, по его словам, были «нестабильные». Суд назначил твёрдую сумму, чуть выше прожиточного минимума.
Я не спорила. Мне было всё равно. Я хотела только одного — выдохнуть. И я выдыхала. Работа в библиотеке, прогулки с Алёшей, редкие вылазки в лес с бывшими однокурсницами. И тишина. Божественная, целительная тишина, в которой я снова начала слышать собственные мысли.
Потом умерла тётя Катя. Неожиданно, от инсульта. И оставила мне квартиру. Небольшие сбережения. И старый короб из-под патефона, набитый фотографиями, письмами и всяким хламом. «Разбери, дорогая, — написала она в завещании. — Что-то, может, тебе пригодится».
Я отложила разбор короба. Слишком больно было трогать вещи тёти, её память. А потом случился тот визит Глеба. И после него что-то во мне щёлкнуло. Окончательно.
На следующее утро, проводив Алёшу в школу, я вытащила короб из-под кровати. Пахло нафталином, старой бумагой и грустью. Я стала аккуратно разбирать. Открытки, письма, мои детские рисунки… А потом — папка. Не тёти Катина. На ней был знакомый, чёткий почерк Глеба. «Контракты. Черновики».
Сердце ёкнуло. Я открыла. Внутри — не контракты. А фотографии. Распечатанные на простой бумаге, уже пожелтевшие. И несколько листков с расчётами.
На фотографиях был Глеб. Моложе, без седины у висков, в дорогой рубашке. Он стоял с бокалом в руке, явно на каком-то корпоративе. Рядом — мужчина, которого я узнала. Это был дядя Глеба, его двоюродный, богатый и одинокий, который жил где-то под Вологдой. Я видела его всего пару раз. На одной из фотографий Глеб обнимал его за плечи, сияя той самой улыбкой, которую он включал для важных людей. На другом снимке — они же, но в кадр попал листок бумаги, лежащий на столе. Я прищурилась. «Дарственная… участок… домовладение…»
Руки похолодели. Я отложила фотографии, взяла листки с расчётами. Цифры, даты. И главное — дата. Четыре года назад. За месяц до нашего развода.
В ушах зазвенело. Я всё поняла. Дядя Глеба умер как раз в тот период. Глеб ездил «на похороны», вернулся мрачный, сказал, что старик ничего не оставил, всё распродали за долги. А сам… сам он, оказывается, получил наследство. Дом. Землю. Какое-то имущество.
И скрыл это. При разводе. Чтобы не делить. Чтобы алименты платить с мнимого «нестабильного» дохода реставратора-индивидуала, а не с аренды того самого дома.
Я сидела на полу, обняв колени, и смотрела на эти бумаги. Не на гнев, а на холодную, ясную решимость. Он отнял у меня годы. Унизил. А теперь пытался отнять даже память о тех редких светлых моментах, вроде той дурацкой шубы, которую он купил, когда я была на седьмом месяце и мёрзла даже летом. Он перешёл черту. Не финансовую — моральную.
Но одной догадки и старых фотографий было мало. Нужны были доказательства. Официальные. Нужно было узнать, что именно он унаследовал, как это оформлено и приносит ли доход.
Моё первое образование — библиотекарь. А второе, неоконченное, которое я всегда стыдливо скрывала, — юрист. Я бросила его, когда родился Алёша. Но база осталась. И главное — осталось умение искать информацию, работать с каталогами, выстраивать логические цепочки. Это и было моим скрытым оружием. Не истерики, не угрозы. Методичная, кропотливая реставрация правды.
Я начала с Росреестра. Заказала выписки на себя, на Глеба. Узнать про него напрямую я не могла — нужна была нотариальная доверенность. Но я знала примерный адрес того дяди — Вологодская область, деревня Заречье. Сделала запрос в рамках «наследования» как возможная наследница (соврав, что являюсь дальней родственницей). Это была авантюра, но она сработала. Через две недели я получила выписку. Земельный участок, жилой дом. Право собственности зарегистрировано на Глеба Владимировича. Дата — четыре года назад, через две недели после смерти владельца.
Значит, не успели мы развестись, как он уже был собственником. И на суде умолял назначить крошечные алименты, ссылаясь на отсутствие имущества.
Следующий шаг — доходы. Дом в деревне… Его можно сдать. Я полезла на все известные сайты по аренде недвижимости в том районе. Искала. Дня три, почти без сна. И — нашла. Объявление с фотографиями. Тот самый дом, я узнала крыльцо. Сдаётся посуточно, «для отдыха на природе, рыбалки». Цена — немалая. Номер телефона… Я набрала его с левого SIM-карты. Мне ответил мужской голос, не Глеб.
— Здравствуйте, интересует домик в Заречье на выходные.
— Ага, свободен как раз с пятницы. Оплата на карту.
— Скажите, а хозяин-то местный? А то как-то…
— Хозяин в Москве. Все вопросы решаем быстро. Карту скину.
Он скинул номер карты. Не Глеба. На какое-то ООО «Арт-Консервейшн». Я погуглила. Общество с ограниченной ответственностью. Генеральный директор — некто Сергей Петров. Но среди учредителей… вторым учредителем, с долей 45%, значился Глеб Владимирович.
Всё. Цепочка замкнулась. Он не просто скрыл наследство. Он вывел его в бизнес, доходы от которого тоже тщательно фильтровал, чтобы не светиться перед судебными приставами.
Я распечатала всё: выписки, скриншоты объявления, данные об ООО. Положила в свежую папку. Она лежала на столе, такая невесомая и такая страшная.
Теперь вставал вопрос: что делать? Бежать к приставам? Подавать иск о пересчёте алиментов за четыре года? Это была бы долгая, нервная тяжба. Глеб нанял бы хорошего адвоката, затянул бы процесс. И, скорее всего, выкрутился бы — часть денег вернул, но репутацию сохранил. А его репутация для него была всем. Он же «мастер», «художник», его клиенты — богатые коллекционеры, музеи. Им нужен кристально чистый, безупречный профессионал. Не алиментщик-неплательщик.
И тут я вспомнила про фотографии с корпоратива. И про то, кто был на них, кроме дяди. Там был ещё один человек — тот самый Сергей Петров, нынешний партнёр Глеба. На фото они чокались, празднуя что-то. Возможно, как раз сделку по наследству или открытие ООО.
У меня созрел план. Не юридический. Психологический. Глеб боялся не столько закона, сколько разоблачения перед своим кругом. Потери лица. Его нарциссизм был его ахиллесовой пятой.
Я написала Глебу сообщение. Короткое. «Насчёт шубы. Передумала. Можешь забрать. Заодно поговорим. Завтра, в 18:00, у меня. Наедине.»
Он ответил почти мгновенно: «Наконец-то образумилась.»
Он пришёл ровно в шесть, снова безупречный и ядовитый. На этот раз без свидетелей.
— Ну что, — начал он, не снимая пальто. — Где она?
— Сиди, Глеб, — сказала я, указывая на стул в кухне. — Поговорим сначала.
— О чём? — он фыркнул, но сел.
— О наследстве. Твоего дяди Василия.
Он замер. На лице ничего не изменилось, только глаза сузились, стали похожи на щёлочки объектива.
— При чём тут он? Ты что-то перепутала.
— Не перепутала. Дом в Заречье. Земля. Оформлено на тебя четыре года назад. Сейчас сдаётся через ООО «Арт-Консервейшн», где ты соучредитель. — Я говорила тихо, монотонно, глядя прямо на него. — Алименты на Алёшу ты платил исходя из того, что у тебя нет имущества и стабильного дохода. Это — мошенничество. Введение суда в заблуждение.
Он побледнел. Но не от страха, а от гнева.
— Ты следишь за мной? — прошипел он. — Собираешь компромат? Да кто ты такая, чтобы…
— Я мать твоего сына, — перебила я. — И я требую пересчёта алиментов за все эти годы. Со всеми штрафами и пенями. Суд удовлетворит это требование. А потом информация попадёт в налоговую. И, что самое интересное, к твоим клиентам. Как думаешь, понравится Эрмитажу, что их подрядчик по реставрации старых снимков — злостный неплательщик алиментов, скрывающий доходы? А частным коллекционерам, которые платят тебе тысячи за работу? Им нравятся люди, которым нельзя доверять.
Я сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его броню самовлюблённости.
— У тебя нет доказательств, — сказал он, но в голосе уже была трещина.
— Есть, — я положила на стол папку. Открыла. Вытащила верхний лист — выписку из Росреестра. Потом — скриншот объявления. Потом — распечатку из ЕГРЮЛ. — И это — только копии. Оригиналы хранятся у моего адвоката. Вместе с другими интересными бумагами. Например, с фотографиями с того самого корпоратива «Сивер-Сталь», где ты с дядей Василием подписываешь какие-то бумаги. Интересно, наследство это было или какая-то предварительная договорённость о дарении? Если второе, то может быть вопрос о сокрытии имущества при разводе в особо крупном размере.
Я врала. Никакого адвоката у меня не было. И на фото не было подписания бумаг. Но Глеб не знал, что именно я видела. А его вина делала его уязвимым для любой, даже самой бредовой, гипотезы.
Он молчал. Долго. Смотрел на папку, будто хотел испепелить её взглядом.
— Чего ты хочешь? — наконец выдавил он.
— Справедливости. Чтобы ты выплатил Алёше всё, что должен. Добровольно. Обратился к приставам сам, предоставил все данные о доходах от наследства и ООО. Закрыл долг. И продолжил платить по-новому, реальному расчёту.
— И всё? — он смотрел на меня с недоверием.
— И всё. Никаких налоговых, никаких писем твоим клиентам. Ты просто исправляешь свою ошибку. Законным путём.
— А если я откажусь?
— Тогда завтра утром я подаю иск. И рассылаю эти фотографии и выписки по всем адресам, которые найду на сайте твоей мастерской. Включая того самого коллекционера из Швейцарии, для которого ты сейчас реставрируешь альбом. Как его… Рихтер?
Я снова блефовала. Я не знала, для кого он работает. Но Глеб сам как-то проговорился про «швейцарского заказчика» месяц назад, когда звонил Алёше.
Он сдался. Не полностью, нет. Он кивнул, встал.
— Пришлю своего юриста. Разберёмся.
— Не юриста, Глеб. Ты сам. Со всеми документами. Послезавтра. В 17:00.
Он ушёл, даже не вспомнив про шубу.
А я села на стул и впервые за много дней позволила себе дрожать. Не от страха. От сдерживаемого напряжения. Как после сложного перевала, когда ноги подкашиваются, но ты уже видишь долину внизу.
Он пришёл через два дня. С документами. С бухгалтерскими отчётами ООО. С выписками по аренде. Мы сели и всё подсчитали. Задолженность за четыре года получилась огромной. Он пытался торговаться, но я молча показывала на папку. Он соглашался.
Через три дня он пошёл к судебным приставам с заявлением о самостоятельном расчёте и погашении задолженности. Приставы обрадовались — план по взысканию. Быстро всё оформили. А через неделю, когда Глеб, видимо, решил, что сможет как-то выкрутиться и перевести деньги частями, они наложили арест на все его счета — и личные, и расчётный счёт ООО. Чтобы списать сразу всю сумму долга.
Он позвонил мне, едва сдерживая ярость.
— Ты счастлива? Мои счета арестованы! Я не могу платить аренду за мастерскую, за материалы! Ты добилась своего!
В трубке стояло тяжёлое дыхание. Я посмотрела в окно. Шёл дождь. Алёша делал уроки в соседней комнате.
— Нет, Глеб, — сказала я тихо. — Я не счастлива. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. И что Алёша все эти годы недополучал из-за твоей жадности. Но сейчас — всё правильно. Как должно было быть.
Он что-то прошипел и бросил трубку.
Я положила телефон. Подошла к гардеробу. Открыла дверцу. Там висела та самая норковая шуба. Я тронула мех. Он был мягкий, гладкий. И совершенно чужой. Я не надену её никогда. Но и отдавать не буду. Она будет висеть здесь, как напоминание. Не о нём. О том, что я смогла постоять за себя. Не криком, не скандалом. Тихим, упрямым, методичным движением к цели. Как в походе: шаг за шагом, несмотря на дождь, усталость и желание всё бросить.
Алёша крикнул из комнаты:
— Мам, я уроки сделал! Можно я поиграю?
— Можно, — ответила я. — Только недолго.
Я закрыла гардероб. Пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Завтра нужно будет съездить в лес, подышать. И, может быть, заблудиться ненадолго. Чтобы снова найти дорогу домой.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
