Мороз впивался в кожу тысячами стальных иголок. Я стояла у подъезда, в одних домашних трикотажных штанах и кофте, и тупо смотрела на захлопнутую дверь. В кармане жужжал телефон. Я вытащила его. На экране — «СВЕКРОВЬ». Десятый пропущенный за последние пять минут.
— Верни ключи! — её голос, обычно громовый и уверенный, сейчас был похож на визг натянутой струны. — Лидия, ты слышишь? Верни ключи от сейфа немедленно! Я всё прощу!
Я посмотрела на маленькую холодную связку в своей левой ладони. Два ключа. Один — фигурный, с вензелем, от массивной железной коробки, спрятанной за репродукцией Шишкина в её спальне. Второй — простой, квартирный, который она только что вырвала у меня из рук, перед тем как толкнуть в спину и выставить за порог.
— Где ты? Я приеду! Скажи, где ты! — Галина почти рыдала в трубку.
Я поднесла телефон к уху. Дыхание вырывалось белым паром.
— Я там же, где и оставила меня, — тихо сказала я. — Под своим окном. На морозе.
Нажала на красную кнопку.
И опустилась на холодную лавочку, потому что ноги больше не держали. В голове стучало: «Не плачь. Не дай ей этого удовольствия». Но внутри всё горело яростным, сухим огнём. Вспыльчивая. Да, я такая. Но годами притворялась наивной простушкой, которая ничего не замечает. Играла в эту дурацкую игру. А сейчас игра закончилась.
До звонка оставался час. Ровно час с того момента, как дверь захлопнулась у меня за спиной.
Всё началось с печенья.
Нет, конечно, всё началось гораздо раньше. С того, что мой брак развалился как карточный домик. И я, с сыном-подростком на руках и съёмной квартирой, которая съедала почти всю зарплату, согласилась на «временное пристанище» у свекрови. Галина Игнатьевна. Директор частного «садика с языковым уклоном» «Лукоморье». Женщина с командным голосом и убеждённостью, что мир должен вращаться вокруг её представлений о правильности.
— Поживёте в гостевой, — сказала она тогда, окидывая меня и Сашку оценивающим взглядом. — Мальчику отдельная комната на втором уровне. Тебе — бывшая каморка для домработницы. Временно. Пока не встанете на ноги.
Кабинет для домработницы. Комнатка шесть метров без окна, с выходом в кухню. Но зато своя. Вернее, её. Всё здесь было её. Этот двухуровневый «сталинский» особняк в центре, доставшийся ей от родителей, был не просто жильём. Это был её фамильный герб, крепость и сцена одновременно. Здесь она разыгрывала спектакль идеальной семьи для редких, но важных гостей. А мы с сыном стали невольными статистами.
Я старалась. Чистила, готовила, занавешивала тюль, который можно было белить, по словам Галины. Делала вид, что не слышу её комментариев о моей «недальновидности» (бросила перспективного мужа-юриста, ага), о моей работе (фриланс-копирайтер — это не работа, а так, баловство), о моём воспитании Сашки (слишком мягкая). Я притворялась той самой наивной простушкой, которой, видимо, и казалась ей. А по ночам, когда весь дом затихал, я пробиралась на кухню, открывала дальний шкафчик, где стояли пачки с макаронами и гречкой, и выуживала оттуда заветную сине-белую пачку «Малыша». Ела прямо у холодильника, в темноте, крошки падали на пол. Это был мой маленький, глупый бунт. Мой секрет.
А ещё у меня был другой секрет. Я обожаю историю. Не глобальную, а местную, дворовую. Кто в нашем доме жил до войны, почему лепнина на потолке в гостиной отличается от лепнины в столовой, куда ведёт замурованная дверь в подвале. Я могла часами рыться в архивах, читать воспоминания старых жителей. Это было моё бегство. И именно это знание — не историческое, а бытовое, прикладное — однажды спасло меня.
Как-то раз, ещё в первые недели жизни здесь, у Галины в спальне перегорела лампочка в бра. Она позвала меня, карабкаться на стул ей было не с руки.
— Аккуратно, там хрустальный плафон, не урони! — скомандовала она, наблюдая со стороны.
Я полезла. Лампочка действительно перегорела. И, откручивая её, я случайно задела бра. Картина на стене — та самая, «Утро в сосновом лесу» — дрогнула. И я увидела за ней сейф. Аккуратно встроенный в стену, с матовой дверцей. Галина ахнула.
— Ничего там интересного нет! Старые бумаги! — рявкнула она, и её голос на миг потерял привычную уверенность. — Иди, я сама.
Но я уже запомнила. И запомнила, куда она потом, ворча, убрала ключи — в фарфоровую шкатулку на туалетном столике, под груду носовых платков.
Я не думала об этом сейфе. Пока однажды утром Галина не влетела ко мне в каморку, не дожидаясь ответа.
— Встала? Спишь? — её фигура заполнила дверной проём. — Мне нужны документы на сад. Санитарная книжка, дипломы. Они в сейфе. Достань. Ключи на моём столе.
Она бросила это и удалилась, даже не дождавшись кивка. Ей и в голову не могло прийти, что я могу отказаться. Я потянулась. На столе в её спальне, рядом с компьютером, лежала связка. Та самая. Я взяла её, подошла к картине, сняла её (она была на крючках) и открыла сейф. Внутри лежали аккуратные папочки. И несколько толстых конвертов. Один был приоткрыт. Я, не дыша, краем глаза заглянула внутрь. Пачки купюр. И не маленькие. И поверх — листок с какими-то фамилиями и цифрами.
Сердце ушло в пятки. Это была не просто «заначка». Это было что-то… опасное. Я быстро нашла нужные папки с её документами, закрыла сейф, повесила картину. И отнесла документы ей на кухню.
— Вот, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Она, не глядя на меня, кивнула, листая страницы.
— Ключи положи туда, где взяла.
Я положила. Но не туда, где взяла. Я сунула их в карман своего старого халата. Интуиция? Шестое чувство? Просто вспыльчивость, которая уже устала от роли простушки и искала хоть какой-то козырь? Не знаю. Но я оставила их у себя. А она, поглощённая проверкой документов (видимо, готовилась к какой-то важной проверке в своём «Лукоморье»), забыла о них. Совсем.
Триггером стал обычный четверг. Галина объявила, что вечером придут гости. Не просто гости, а «семья Трофимовых» — потенциальные жертвователи для её садика и, как она намекнула, «очень правильные люди».
— Всё должно блестеть, — заявила она. — Лидия, ты займёшься закусками. Я дам тебе рецепт. И надень что-нибудь… приличное. То есть не эти свои растянутые штаны.
Я кивнула. Приличное. У меня было одно «приличное» платье, купленное ещё для свадьбы подруги. Я его надела.
Вечером, когда я накрывала на стол в столовой, а Сашка, запершись в своей комнате на втором этаже, делал уроки, пришли те самые Трофимовы. Муж с женой, лет пятидесяти, с такими спокойными, уверенными лицами людей, которые знают себе цену. И их дочь, девочка лет четырёх, капризная и уставшая.
Галина преобразилась. Голос стал на полтона ниже и слаще. Она водила гостей по квартире, показывая «семейные реликвии» — большая часть из которых была куплена на распродажах, я это знала. Потом усадили за стол.
Всё шло гладко. Я подносила блюда, стараясь быть невидимкой. Девочка капризничала, отказывалась есть.
— Настенька, кушай, а то не вырастешь, — слащаво говорила Галина.
— Не буду! Не вкусно! — ребёнок устроил истерику.
И тут мой сын, Сашка, спустился на кухню за водой. Он прошёл через столовую, кивнув гостям. Он был в своих обычных спортивных штанах и футболке. Высокий, нескладный, с наушником на одной ухе.
Галина поморщилась, но смолчала. Пока Настенька, увидев подростка, не затихла на миг, а потом не протянула к нему руки.
— Хочу к братику!
Трофимовы смущённо заулыбались. Сашка, растерявшись, взял девочку на руки. Та обняла его за шею и притихла.
И Галина, видимо, решив, что это её звездный час, произнесла:
— Ах, дети, они всегда чувствуют хороших людей. Это мой внук, Александр. Учится в математическом лицее. И, конечно, помогает мне с садиком — у нас тут такая большая семья, все друг другу помогаем.
Она говорила это с такой горделивой нежностью, глядя на Трофимовых, что у меня внутри что-то ёкнуло. Ложь. Всё было ложью. Сашка терпеть не мог её садик и бывал там только по моей просьбе помочь с компьютером. А она выставляла его как витрину.
Сашка, почувствовав неловкость, посадил девочку обратно на стул и пошёл к себе. Галина продолжила разговор, но её глаза стали холодными. Она поймала мой взгляд. И в нём было чёткое послание: «Из-за тебя и твоего неряху-сына я чуть не опозорилась».
Гости ушли довольно поздно. Дверь закрылась. И сразу, будто кто-то щёлкнул выключателем, сладкая маска сползла с лица Галины.
Она повернулась ко мне. Я стояла у раковины, мыла последние тарелки.
— Ты, — начала она тихо, но этот шёпот был страшнее крика. — Ты специально?
Я обернулась.
— В чём?
— Он спустился именно тогда. В таком виде. Как бомж с вокзала. Ты хотела мне насолить? Показать этим людям, что у меня в доме живут… неопрятные люди?
Внутри у меня всё закипело. Та самая вспыльчивость, которую я годами давила, рванула вверх, как лава.
— Он спустился за водой, Галина Игнатьевна. Он мой сын. И он живёт здесь. В своём доме. Имеет право пройти в кухню.
— В СВОЁМ доме? — она сделала шаг ко мне, её глаза сверкали. — В МОЁМ доме, милочка! Вы здесь гости! На птичьих правах! И я требую, чтобы вы соответствовали! А вы… вы…
Она задыхалась от ярости. Её потребность в одобрении, в идеальной картинке была задета в самое сердце. И вся злость обрушилась на меня.
— Вы оба! Ты со своим вечным фрилансом, который ни к чему не приводит! Он со своими… этими проводами в ушах! Вы позорите мою фамилию! Вы пользуетесь моим гостеприимством и даже благодарности не проявляете!
— Благодарности? — голос мой сорвался. Я больше не могла. — Я тут за бесплатно работаю горничной, поваром и швейцаром! Я благодарна за комнату без окна? За то, что ты третируешь моего сына?
— ВОН! — закричала она. Её командный голос заполнил всю кухню, ударив по ушам. — Сию же минуту вон из моего дома! Забирай своего оболтуса и марш! Я всё видела! Ты меня ненавидишь! Ты меня обворовываешь!
— Что? — я онемела.
— Не притворяйся! Деньги из кошелька в прихожей! Они пропали на прошлой неделе! Это ты! Я всё знаю!
Это была чистой воды провокация. Кошелёк. Я даже не помнила, как он выглядит. Но она уже не слушала. Она схватила меня за рукав платья и потащила в прихожую.
— Мама, что происходит? — с верхнего этажа спустился Сашка, бледный.
— Собирай вещи! — крикнула она ему. — Вы оба убираетесь!
— Галина Игнатьевна, успокойтесь, — попытался вступиться я, но она уже выхватила мою зимнюю куртку из шкафа (не давая её надеть) и сунула мне в руки сумку.
— Вон! Чтобы духу вашего здесь не было!
Она распахнула входную дверь. Ледяной воздух ворвался в прихожую.
— Но сейчас ночь! Минус пятнадцать! — крикнул Сашка.
— Не моя проблема! — Галина вытолкала меня на площадку. — Ты, — она ткнула пальцем в Сашку, — можешь остаться до утра. Но она — уходит. Сейчас.
Я стояла на лестничной клетке, в тонком платье, с сумкой в одной руке и курткой в другой. Сашка бросился было ко мне, но Галина преградила ему путь.
— В квартиру! — рявкнула она на него. И, повернувшись ко мне, вырвала из моих пальцев ключи от квартиры, которые я машинально сжала в кулаке. — И эти тоже. Больше они тебе не понадобятся.
Дверь с грохотом захлопнулась.
Я застыла. В ушах звенело. Холод уже обжигал голые ноги. Я судорожно надела куртку. Засунула руки в карманы. И нащупала там что-то металлическое, холодное.
Ключи.
Не от квартиры. От сейфа.
В спешке, в ярости, в своём театральном жесте она вырвала у меня только одну связку. А вторую, ту самую, важную, которую я утром положила в карман халата, а потом, переодеваясь в платье, машинально переложила в карман куртки… Она о них забыла.
Они были у меня.
Первые минуты я провела в ступоре. Потом мозг заработал. Нужно было куда-то идти. Но куда? Денег почти нет. У друзей — неудобно посреди ночи. В хостел? В кармане жужжал телефон. Галина. Она звонила. Сначала, видимо, с требованием вернуться и «обсудить». Потом — с угрозами. Я не брала трубку.
Мне нужно было тепло. И время подумать. Я спустилась вниз, к подъездной двери. Она, к счастью, не была на кодовом замке — старый дом. Я вышла на улицу. Мороз ударил по лицу. Я оглянулась. Напротив, через дорогу, было круглосуточное кафе «У Василия». Окошко тускло светилось.
Я перебежала улицу и ввалилась внутрь. Там было пусто, только бармен-соня что-то протирал. Я заказала самый дешёвый чай и села у окна, откуда был виден наш подъезд. Тело постепенно отогревалось, а мозг лихорадочно работал.
У меня есть ключи от её сейфа. В сейфе — не только деньги. Там что-то такое, чего она боится. Это её слабость. Её потребность в одобрении, в идеальном фасаде. Что там может быть? Взятки? Поддельные документы на садик? Компромат?
И тут меня осенило. Я же знаю этот дом. Не только её квартиру. Я знаю его историю, его планировку. Когда-то, изучая старые чертежи, я наткнулась на схему технических коммуникаций. В этом доме, между некоторыми квартирами, остались служебные люки — для прочистки вентиляционных коробов. Один такой люк был на площадке между вторым и третьим этажом, за декоративным кожухом. А вел он… в кладовку. Которая сейчас была частью квартиры Галины. Но выход из неё был зашит гипсокартоном.
Я знала, как туда попасть. Мне нужно было только попасть на ту самую площадку. А для этого — в подъезд.
Препятствие было очевидным: у меня нет ключа от подъездной двери. Вернее, он был, но на той самой связке, которую отобрала Галина. И дежурящий консьерж, дядя Миша, вряд ли бы меня впустил в два часа ночи, да ещё и в таком виде — он был на короткой ноге со свекровью.
Нужен был обходной путь. И я его знала.
Я допила чай, оставила деньги на столе и вышла. Обогнула дом. Со двора, к одному из первых этажей, вела узкая лестница в полуподвал — там были мастерские. А сбоку от этой лестницы был старый, почти незаметный чёрный ход. Раньше там жили дворники. Сейчас там хранили лыжи и санки жильцы. Дверь никогда не закрывалась на замок — он сломался лет десять назад. Об этом я узнала от бабки-соседки, которая жаловалась на сквозняк.
Я спустилась, нащупала в темноте ручку. Дверь, скрипнув, поддалась. Я вошла в тёмный, пропахший сыростью и старым углём коридорчик. Мой телефон с фонариком выручил. Я прошла до конца, поднялась по другой лестнице — и очутилась в основном подъезде. На первом этаже. Сердце бешено колотилось.
Я стала тихо подниматься по лестнице. Лифт я боялась использовать — он мог зазвенеть. На второй площадке я замерла. Сверху, с её этажа, доносились приглушённые звуки. Голоса. Сашка и Галина. Они спорили. Я не разобрала слов, но тон был резкий. Мой мальчик заступался за меня. Горло сжалось.
Я поднялась выше, на промежуточную площадку между вторым и третьим этажом. Там, под потолком, был тот самый декоративный кожух. Я, вспомнив свою былую спортивную форму (спасибо, йога по утрам в той самой каморке), встала на перила, ухватилась за край кожуха и потянула на себя. Он отщёлкнулся. За ним зиял чёрный квадрат люка, прикрытый паутиной.
В этот момент с её этажа хлопнула дверь. И послышались шаги. Кто-то спускался.
Я, не раздумывая, втянулась в отверстие. Кожух я осторожно поставила почти на место, оставив щель. И замерла в темноте, пахнущей пылью и холодным металлом.
По лестнице прошёл Сашка. Быстро, почти бегом. Он спустился вниз. Вероятно, искать меня. У него был свой ключ. Я сжала кулаки. Нужно было действовать.
Я посветила фонариком внутрь. Это был узкий технический колодец. Сбоку шли скобы, как на телеграфном столбе. Я стала спускаться. Метров через пять ход упёрся в стену, но слева было ответвление, закрытое старой деревянной дверцей. Я нажала на неё плечом. Доска с треском поддалась.
Я оказалась в кладовке. В той самой, что теперь была частью квартиры Галины. Я знала это по коробкам с её старыми каталогами и ёлочными игрушками. Выход был зашит, но гипсокартон был старый. Я нащупала в темноте край, упёрлась и надавила. Лист прогнулся, и я смогла просунуть руку, найти и открутить саморезы, которые держали его на профиле. Их было немного. Через пару минут я сделала отверстие, достаточное, чтобы протиснуться.
Я была в квартире. В тёмной прихожей. Из-за двери в гостиную лился свет и доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание. Галина была там.
Я, как тень, проскользнула по знакомому маршруту — в её спальню. Дверь была приоткрыта. Я зашла. Комната была пуста. Я подошла к картине. Руки дрожали, но я сняла её. Сейф. Я вставила ключ. Щёлк. Дверца открылась.
Я посветила фонариком внутрь. Конверты с деньгами. Папки. Я быстро, не глядя, стала фотографировать на телефон содержимое каждой папки. Документы. Договоры какие-то. Списки с фамилиями и суммами. Квитанции. Потом — отдельная папка с надписью «Сан. книжки. Дубликаты». Я открыла. Это были санитарные книжки сотрудников её садика. Но даты, печати… Они выглядели странно. Я сфотографировала. Время было моим врагом.
Потом я увидела его. Тонкий альбом. Я открыла. И обомлела. Это были фотографии. Старые, ещё плёночные. На них — молодые девушки в каких-то странных, полуразрушенных интерьерах. И мужчины. Среди мужчин я узнала нескольких весьма уважаемых в нашем городе людей. Пожилых сейчас. А тогда — молодых. Это была не просто вечеринка. Это было что-то… компрометирующее. Я листала, и мне становилось плохо. Галина не просто хранила деньги. Она коллекционировала грешки. Чужие. На случай, если понадобится давление.
Я сфотографировала несколько страниц. Этого было достаточно.
Теперь нужно было решить, что делать. Украсть деньги? Нет. Это опустило бы меня до её уровня. И стало бы уголовным делом. Шантажировать её этими фото? Тоже нет. Я не хотела в эту грязь.
И тут мой взгляд упал на листок, валявшийся на столе рядом с компьютером. Сашка вчера рисовал тут что-то, скучая. Это был рисунок фломастерами: наш дом, смешное солнце, и три фигурки — большая, средняя и маленькая. Он всегда так рисовал — нашу семью. Ту, что была раньше. А внизу его корявый почерк: «Наш дом».
У меня родилась идея. Ритуальное уничтожение. Не вещей. Её иллюзий.
Я взяла рисунок. И положила его в сейф. Прямо поверх пачек денег и компрометирующих фотографий. На обороте я быстро написала ручкой, которую нашла на столе: «Бабушка, я всё знаю. Саша».
Пусть думает, что это он. Пусть боится не меня, а своего внука. Пусть эта картинка, этот детский и наивный символ семьи, который она так старательно изображала перед гостями, лежит в её грязном секрете. Как напоминание. Как укор.
Я закрыла сейф, повесила картину на место. Ключи… Ключи я оставила у себя. Они были моей страховкой.
Я выбралась обратно тем же путём: кладовка, технический люк, кожух, лестница. На площадке я осторожно выглянула. Было тихо. Я спустилась вниз, через чёрный ход, и снова очутилась на улице.
Я снова пошла в кафе «У Василия». Села за тот же стол. И только тогда позволила себе задрожать. Но это была не дрожь страха. Это была нервная разрядка.
И вот тогда телефон снова ожил. Сначала пришла смс от Сашки: «Мама, ты где? Я тебя ищу. Она тут орёт, но я ей сказал, что если тебя что-то случится, я в полицию пойду. Я с тобой».
Я ответила: «Я в порядке, солнышко. В кафе напротив. Сижу, пью чай. Не переживай. Скоро всё объясню».
А потом пошли звонки. От Галины. Сначала гневные. Потом — тревожные. Потом — панические. Она, видимо, полезла проверять свой сейф. И обнаружила пропажу ключей. И рисунок.
Я смотрела на вибрирующий телефон и не брала трубку. Пусть помучается. Пусть представит, что её внук, её «идеальный внук», знает её грязные секреты. Для человека с патологической потребностью в одобрении «своих» — это хуже любой угрозы.
После десятого звонка я всё же ответила. И услышала её истеричный шёпот.
— Лидия… Лидочка… Верни ключи. От сейфа. Пожалуйста. Я… я всё прощу. Забудем этот ужасный вечер. Вернёшься. Всё будет как раньше.
Как раньше? В роли бесплатной прислуги в комнате без окна? Нет уж.
— Где ты? Я приеду! Скажи, где ты! — она умоляла.
Я посмотрела в тёмное окно, за которым мерцали фонари.
— Я там же, где и оставила меня, — тихо сказала я. — Под своим окном. На морозе.
И положила трубку.
Тактическое отступление. Не бегство. Отступление на заранее подготовленные позиции.
Я дождалась Сашку. Он влетел в кафе, запыхавшийся, с огромным рюкзаком.
— Мам! Я собрал самое важное. Нашёл твои документы. И… — он понизил голос, — я стащил у неё со стола пачку «Малыша». Знаю, ты её любишь.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы. И обняла своего взрослого, смелого мальчика.
Мы вышли на улицу. Мороз уже не казался таким злым. У меня была цель. У меня был план. У меня были фотографии в телефоне. И ключи в кармане.
Мы пошли на вокзал. Садились на ночной автобус к моей сестре в соседний город. У неё мы могли пожить пару недель. А там… А там видно будет.
Когда автобус тронулся, я достала из рюкзака сине-белую пачку. Разломила печенье пополам. Отдала одну половинку Сашке.
— На, это тебе за героизм.
Он ухмыльнулся и съел.
Я смотрела в тёмное окно, на уплывающие назад огни моего… нет, её дома. И жевала свою половинку. Оно было сладкое. И на удивление… сытное.
А телефон в кармане ещё раз тихо вздрогнул. Пришла смс. От Галины.
«Лидия. Ключи можешь оставить себе. На всякий случай. Только… поговори с Сашей. Объясни, что бабушка его любит. И рисунок его… я сохраню».
Я улыбнулась. Немая демонстрация силы состоялась. Она капитулировала. Не передо мной. Перед призраком мнения своего внука. Перед страхом потерять одобрение даже в его глазах.
Я не ответила. Просто стёрла смс.
Автобус набирал скорость, увозя нас прочь от мороза, от лжи, от игры в идеальную семью. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгие годы я чувствовала не страх, а холодное, спокойное торжество. Справедливость не всегда громкая. Иногда она просто жуёт детское печенье в тёмном салоне ночного автобуса и молча смотрит вперёд.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
