Я шла на работу тем же маршрутом, что и последние семь лет. От подъезда – направо, мимо детской площадки с облупившейся горкой, через двор с вечно сломанным шлагбаумом, потом двести метров до метро Текстильщики. Каждый день. Без выходных. Даже в отпуске выходила утром на балкон и смотрела на этот путь – просто по привычке.
Понедельник. Октябрь. Восемь утра.
Люди толкались у входа в метро. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то пил кофе из бумажного стаканчика, кто-то читал новости с экрана. Обычная московская толчея. Я лавировала между спинами, стараясь не задеть никого сумкой.
И тут увидела её.
Бордовая книжечка с золотым гербом лежала на тротуаре, прямо у бордюра. Кто-то обронил паспорт. Наверное, выронился из кармана или сумки. Я наклонилась, подняла. Обложка потёртая на углах – будто им часто пользовались.
Надо бы сдать в полицию. Или положить на скамейку – может, хозяин вернётся, начнёт искать. Люди часто теряют документы. Я сама однажды забыла права в такси, неделю переживала.
Но я открыла паспорт.
И мир остановился.
Моё лицо. Это было моё лицо. Улыбаюсь, волосы убраны назад, светлая блузка. Фотография пятилетней давности – я помню этот снимок. Выкладывала его в соцсеть после похода к парикмахеру. Сидела в салоне три часа, потратила полторы тысячи, зато получилось красиво. Семьдесят три лайка собрала.
Но имя в паспорте – Елена Викторовна Ткачук.
Дата рождения – не моя. Двенадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Я родилась в феврале восемьдесят второго. Адрес регистрации – улица Академика Янгеля, дом восемь. Я живу в Люблино. Место рождения – Саратов. Я родилась в Москве.
Всё чужое. Кроме лица.
Я перечитала трижды. Елена Викторовна Ткачук. Елена Викторовна Ткачук. Елена Викторовна Ткачук.
Мои руки – пальцы сухие, кожа на костяшках с микротрещинами от постоянной работы с бумагой – затряслись. Двадцать лет в бухгалтерии научили меня одному: если что-то выглядит неправильно, значит, оно неправильно.
Паспорт был настоящий. Не сувенир из магазина приколов. Не подделка для вечеринки. Настоящий российский паспорт с водяными знаками, с прошивкой, с голограммой. И с моей фотографией.
Кто-то жил моим лицом.
Я огляделась. Люди вокруг продолжали идти, толкаться, разговаривать. Никто не смотрел на меня. Никто не знал, что я держу в руках.
На работу я в тот день не пошла.
***
В отделение полиции я пришла в обед. Отпросилась по телефону – сказала начальнице, что плохо себя чувствую. Не соврала. Меня тошнило от страха.
Отделение находилось в двух кварталах от моего дома. Я проходила мимо него сотни раз, но ни разу не заходила. Серое здание с синей вывеской «Полиция». Железная дверь с домофоном.
За стеклянной перегородкой сидел дежурный – мужчина лет сорока в форме. Он заполнял какие-то бумаги и даже не поднял голову, когда я подошла.
– Слушаю, – сказал он, не глядя.
– Я нашла паспорт.
– Положите в окошко. Заполните вот этот бланк. Укажите, где нашли, когда нашли. Мы передадим в бюро.
Он пододвинул мне листок бумаги с графами.
– Вы не понимаете, – сказала я. – Это не просто паспорт. Там моя фотография.
Теперь он поднял голову. Посмотрел на документ в моих руках, потом на меня, потом снова на документ.
– Это ваш паспорт, гражданка?
– Нет. Это чужой паспорт. Но фотография – моя.
Он нахмурился. Взял документ, открыл, сверил.
– Похожи, – признал он. – Но тут написано – Ткачук Елена Викторовна.
– Я знаю. Я – Рогова Зинаида Павловна. Но это моё фото. Мой снимок пятилетней давности.
Дежурный помолчал. Почесал затылок.
– Подождите минутку.
Он снял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер.
– Олег Дмитриевич? Тут гражданка пришла. Странная история. Можете спуститься?
Через пять минут в дежурку вошёл мужчина под пятьдесят. Пиджак застёгнут на все пуговицы, рубашка светлая, воротник туго стянут. Лицо спокойное, без выражения. Он посмотрел на меня так, как смотрят врачи на пациентов – внимательно и отстранённо одновременно.
– Гришин Олег Дмитриевич, – представился он. Голос низкий, негромкий, слова медленные, с паузами между ними. – Следователь. Пройдёмте ко мне.
Мы поднялись на третий этаж. Кабинет 312. Маленькая комната, заваленная папками. На столе – компьютер с пыльным монитором. На стене за спиной Гришина – карта Москвы с красными метками. Я насчитала восемь точек.
– Присаживайтесь, – сказал он.
Я села. Положила паспорт на стол.
Он открыл, посмотрел на фото. Потом на меня. Потом снова на фото. И в его глазах что-то изменилось. Спокойствие сменилось чем-то другим – интересом, удивлением, может быть, даже надеждой.
– Елена Ткачук, – произнёс он медленно. – Вы говорите – это ваша фотография?
– Да.
– А вас как зовут?
– Рогова Зинаида Павловна.
Он встал. Подошёл к шкафу в углу кабинета. Достал толстую папку с надписью «Дело № 4478-22».
– Зинаида Павловна, – сказал он, – вы даже не представляете, как вовремя вы пришли.
***
Два года. Два года они искали Елену Ткачук.
Гришин разложил передо мной документы. Копии кредитных договоров. Выписки из банков. Регистрационные карточки фирм.
– Вот, смотрите.
Он положил первый лист. Кредитный договор на шестьсот тысяч рублей. Банк «Центральный». Подпись заёмщика – закорючка, не моя. Но фото в анкете – моё.
Второй лист. Ещё один кредит. Восемьсот тысяч. Другой банк. То же фото.
Третий. Пятьсот тысяч. Микрофинансовая организация.
Четвёртый. Миллион двести. Снова банк.
И так далее. Стопка документов росла.
– Четыре миллиона рублей кредитов, – подытожил Гришин. – Три фирмы-однодневки, зарегистрированные на это имя. Через них прогнали деньги и бросили. Долги коллекторам. Исполнительные листы.
Я смотрела на бумаги. Цифры плыли перед глазами.
– И везде моё фото?
– Везде.
– Но как? Как это возможно?
Гришин откинулся на спинку стула.
– Схема не новая, – сказал он. – Они берут фото из открытых источников. Соцсети, объявления, сайты знакомств. Находят женщину подходящего возраста, скачивают снимок. Потом изготавливают паспорт. Качественный, настоящий бланк. Мы полагаем, у них есть человек в миграционной службе.
– Но ведь должны проверять? В банке, при оформлении кредита?
Гришин усмехнулся.
– Должны. По правилам – должны сверять фото с лицом, пробивать паспорт по базам. Но банкам нужно выдавать кредиты. У них план. Менеджер видит паспорт, видит лицо человека перед собой – вроде похоже. Подписывает. А потом выясняется, что паспорт фальшивый.
– Но человек перед менеджером – это же не я.
– Правильно. Это женщина, похожая на вас. Возраст примерно тот же, тип лица похожий. В схеме работает несколько человек. Одна из них – курьер. Возит документы. Другая – «актриса». Приходит в банк, изображает заёмщика.
Я пыталась это переварить. Кто-то взял моё фото, сделал фальшивый паспорт, и другая женщина ходила с ним по банкам, брала кредиты. На моё имя. На моё лицо.
– Вы страницу в соцсети когда-нибудь вели? – спросил Гришин.
– Вела. Удалила три года назад. После развода.
– Но снимки остались в интернете. Кто-то сохранил. Или сделал скриншот. Эта фотография, – он показал на паспорт, – датирована две тысячи девятнадцатым годом. Пять лет назад.
Пять лет назад я выложила фото после парикмахерской. Радовалась новой причёске. Собрала семьдесят три лайка. Написала подпись: «Наконец-то решилась на каре!»
А кто-то сохранил мой снимок. И превратил его в инструмент для воровства.
– Кредиты на мне? – спросила я. – Я теперь должница?
– Технически – нет. Кредиты оформлены на Елену Ткачук. Это другой человек, по документам. Но банки, коллекторы, судебные приставы – они видят ваше лицо. И когда начнут искать эту Ткачук по базам данных, по камерам видеонаблюдения...
Он не договорил. Не нужно было.
Меня могли задержать. Меня могли обвинить. Система распознавания лиц нашла бы меня вместо несуществующей Елены Ткачук.
Моё лицо стало моим врагом.
***
Вечером я рассказала сыну.
Кирилл приехал после пар. Девятнадцать лет, второй курс экономического. Высокий, худой, в очках – весь в отца. Только характер мой – такой же упрямый.
– Мам, ты серьёзно?
Я положила перед ним копии документов. Гришин разрешил взять для ознакомления.
Кирилл читал молча. Листал страницы. Хмурился.
– Четыре миллиона, – сказал он наконец. – Это же...
– Я знаю.
– И они просто взяли твоё фото из интернета?
– Да.
Он отложил бумаги. Посмотрел на меня.
– Мам, я ведь предупреждал. Говорил – не выкладывай свои фотографии. Помнишь?
Помнила. Три года назад, когда я удаляла страницу после развода, он сказал: «Правильно делаешь. Меньше информации – меньше проблем». Я тогда отмахнулась. Думала – какие проблемы? Кому нужны мои снимки?
Оказалось – нужны.
– И что теперь? – спросил Кирилл.
– Следователь сказал – они ведут дело два года. Ищут всю банду. Теперь у них есть паспорт, есть я как свидетель. Может быть, выйдут на организаторов.
– А ты? Тебя не привлекут?
– Не должны. Я – жертва.
Но голос мой дрогнул. Гришин объяснил: формально я ни в чём не виновата. Но пока дело не закрыто, пока мошенников не поймали – я под подозрением. Любой полицейский, пробив мою фотографию, увидит связь с кредитным мошенничеством.
Кирилл встал. Подошёл, обнял.
– Разберёмся, мам. Ты же бухгалтер. Знаешь, как работать с документами. Справимся.
Я кивнула. Хотела верить.
***
Через два дня – очная ставка.
В кабинет Гришина привели женщину лет тридцати. Худая, нервная, постоянно дёргает рукав свитера. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики, под глазами тёмные круги. Не злодейка. Скорее – уставший исполнитель.
– Марина Сергеевна Волкова, – представил её Гришин. – Задержана вчера. Работала курьером в схеме.
Марина посмотрела на меня. Потом отвела взгляд.
– Она была связующим звеном, – продолжал Гришин. – Возила документы от изготовителя к «актрисам». Паспорт, который вы нашли, – он показал на бордовую книжечку в прозрачном пакете для вещдоков, – выронила из сумки.
– Я не знала, – сказала Марина. Голос тихий, надтреснутый. – Мне сказали – просто отвезти бумаги. Я не знала, что там поддельные документы.
Гришин молча смотрел на неё. Ждал.
Марина помолчала. Потом продолжила:
– Мне нужны были деньги. У меня мать болеет. Лекарства дорогие. А тут предложили работу. Пятьдесят тысяч в месяц. За то, чтобы возить конверты из одного места в другое. И молчать.
Пятьдесят тысяч. Моя жизнь – четыре миллиона долгов, три фирмы-пустышки, два года кошмара для банков и следователей – стоила курьеру пятьдесят тысяч в месяц.
– Кто дал вам этот паспорт? – спросил Гришин.
– Куликов. Виктор Семёнович Куликов.
Гришин записал имя в блокнот.
– Кто он?
– Не знаю точно. Говорили – раньше работал в банке. Какой-то начальник. Потом уволили. Он организовал это всё.
– Где его найти?
– У него офис. На Бауманской. Но он там редко бывает. Осторожный очень. С нами встречался только в кафе. Разных. Каждый раз в новом месте.
Я слушала молча. Смотрела на Марину – обычная женщина, уставшая, затравленная. Не монстр. Просто человек, которому нужны были деньги.
– Вы понимаете, что я могла оказаться в тюрьме? – спросила я. Голос мой был тихим. – Что меня могли посадить за ваши кредиты?
Марина не подняла глаз.
– Простите, – прошептала она. – Я не думала... Нам говорили – это просто схема. Никто не пострадает. Банки застрахованы, им всё возместят. А реальные люди...
Она не договорила. Замолчала. Продолжала теребить рукав.
Реальные люди. Двенадцать человек, чьи фотографии украли из интернета. Двенадцать лиц, которые теперь связаны с мошенничеством. Я была седьмой.
– Уведите, – сказал Гришин.
Конвоир забрал Марину. Дверь закрылась.
Я сидела в тишине. За окном шумела улица. Где-то внизу сигналила машина.
– Выйдем на Куликова, – сказал Гришин. – Теперь у нас достаточно информации.
***
Куликова задержали через неделю.
Гришин позвонил мне вечером. Голос усталый, но с нотками удовлетворения.
– Взяли его. С поличным. При передаче очередной партии документов.
Виктор Семёнович Куликов. Пятьдесят пять лет. Бывший начальник кредитного отдела в крупном банке. Уволен семь лет назад за служебные нарушения. После увольнения – официально безработный. Неофициально – организатор схемы по мошенничеству с кредитами.
Схема работала просто. Куликов покупал настоящие бланки паспортов через бывших коллег в миграционной службе. Искал в интернете фотографии женщин подходящего возраста – от тридцати пяти до пятидесяти. Изготавливал паспорта на вымышленные имена. Потом нанимал «актрис» – женщин, похожих на фото, – которые ходили по банкам и оформляли кредиты. Деньги выводились через фирмы-однодневки и обналичивались.
Всего двенадцать жертв за три года. Общий ущерб банкам – более сорока миллионов рублей.
Я была седьмой. Моё лицо принесло мошенникам четыре миллиона.
– Зинаида Павловна, – сказал Гришин, – можете приехать завтра? Протокол подписать.
Я приехала. Подписала все бумаги. И задала вопрос, который мучил меня с самого начала:
– Почему именно я? Почему моё фото?
Гришин пожал плечами.
– Случайность. Чистая случайность. Им нужна была женщина сорока-сорока пяти лет. Не слишком молодая, не слишком старая. Славянская внешность. Приличный вид. Ваш снимок подошёл по всем параметрам.
– Приличный вид?
– Вы хорошо получились на фото. Располагающее лицо. Аккуратная причёска, спокойный взгляд. Такому лицу люди верят. Менеджеры в банках – в том числе.
Располагающее лицо. Я хорошо получилась. Поэтому кто-то решил украсть мою жизнь.
Я вышла из отделения. Октябрь, холодный ветер, жёлтые листья на асфальте. Тот же путь до метро, та же толчея у входа.
Одно фото. Одно фото пятилетней давности – и я стала Еленой Ткачук. Женщиной с долгами, с фирмами-однодневками, с уголовным делом. Мне повезло. Мне невероятно повезло, что Марина выронила паспорт. Иначе я бы так и не узнала, что кто-то живёт моим лицом.
Три года назад я удалила страницу в соцсети. Думала – удалила прошлое. Начала новую жизнь после развода. Чистый лист.
Но прошлое не удаляется. Интернет помнит всё. Кто-то сохранил мой снимок. Кто-то запомнил моё лицо. Кто-то использовал.
***
Уведомление пришло через месяц.
Официальный бланк. Синяя печать. Казённый язык.
«Уголовное дело № 4478-22 прекращено в части, касающейся гражданки Роговой З.П. Рогова Зинаида Павловна признана потерпевшей. Куликов В.С. и трое соучастников привлечены к уголовной ответственности по статье 159 УК РФ (мошенничество в особо крупном размере)».
Я стояла у окна с бумагой в руках. За окном – тот же путь до метро. Детская площадка с облупившейся горкой. Двор со сломанным шлагбаумом. Люди идут на работу, толкаются у входа в метро.
Понедельник. Ноябрь. Восемь утра.
Обычный день. Обычная жизнь.
На подоконнике стояла герань – красная, с тёмными бархатными листьями. Я посадила её три года назад, когда переехала в эту квартиру после развода. Каждое утро поливала из старой чашки с отбитой ручкой.
Полила и сегодня.
Кирилл вчера звонил. Спрашивал, как дела. Я сказала – всё хорошо. Дело закрыто. Я чиста.
Он обрадовался. Сказал – нужно отметить. Предложил сходить в кафе в выходные.
Я согласилась.
Жизнь продолжается. Моя жизнь. С моим именем. С моим лицом.
Но я больше не выкладываю фотографии в интернет. Ни одной. Никогда. Ни в какие соцсети, ни на какие сайты. Даже на Госуслугах поставила аватарку – нейтральную картинку с цветком.
Потому что где-то в глубинах интернета до сих пор хранится мой снимок пятилетней давности. Улыбаюсь, волосы убраны назад, светлая блузка. Подпись: «Наконец-то решилась на каре!»
Фото, которое превратило меня в Елену Ткачук.
Моё лицо осталось там. В цифровом пространстве. Навсегда.
А я – здесь, в своей квартире, со своим именем, со своей геранью на подоконнике.
И каждый раз, когда вижу чужой паспорт на тротуаре, прохожу мимо.
Пусть поднимет кто-то другой.