«Вика, дорогая… – Алла Борисовна стоит у двери моей квартиры: чёрное платье, серая папка прижата к боку. – Мне нужно с тобой поговорить.»
«О чём? – Я не двигаюсь, не пускаю её дальше. – Папу похоронили всего три дня назад. Разве не рано?»
Она вздохнула театрально.
«Вот именно поэтому и надо поговорить. Пока не поздно.»
«Пока не поздно для чего?» - спросила я.
Она прошла мимо меня, как будто я не возражала, сняла туфли, села на диван.
«Для того, чтобы решить все цивилизованно, - она открыла папку. - Вот завещание.»
Я взяла листок. Прочитала. В этот момент мои руки словно перестали слушаться — по венам разлился ледяной холод.
«Квартиру завещаю дочери Виктории, – слова звучали в голове гулко, чуждо, – при условии, что она выплатит супруге, Алле Борисовне, компенсацию в размере пяти миллионов рублей… Срок — шесть месяцев.»
«Это что?» - спросила я.
«Это завещание твоего отца, - сказала Алла Борисовна. - Он хотел, чтобы ты получила квартиру. Но и обо мне позаботился.»
«Пять миллионов? - я перечитала еще раз. - Откуда у меня пять миллионов?»
Она пожала плечами.
«Это не моя проблема. Это условие завещания.»
«А если я не выплачу?»
«Тогда квартира продается, - сказала она спокойно. - И деньги делятся: мне - пять миллионов, тебе - остальное. Если останется.»
Я посмотрела на нее.
«Вы серьезно?»
«Абсолютно, - она улыбнулась. - Вика, я понимаю, тебе тяжело. Но твой отец был справедливым человеком. Он прожил со мной десять лет. Я имею право на компенсацию.»
«Компенсацию за что? - я почувствовала, как у меня начинает дрожать голос. - За то, что жили в его квартире? За то, что он вас содержал?»
Алла Борисовна поджала губы.
«За то, что я ухаживала за ним. Когда он болел. Когда ты была занята своей жизнью.»
Я сжала кулаки.
«Я приезжала каждую неделю. Я сидела с ним в больнице. Я...»
«Ты сидела, - перебила она, - а я жила. Рядом. Каждый день. Так что не надо.»
Из спальни вышел Гриша, мой муж. В домашних штанах, с кружкой кофе.
«Вик, что происходит?»
«Алла Борисовна принесла завещание, - сказала я. - Оказывается, чтобы получить папину квартиру, я должна заплатить ей пять миллионов.»
Гриша присвистнул.
«Серьезно?»
Алла Борисовна повернулась к нему:
«Гриша, ты же разумный человек. Объясни жене: это справедливо.»
Гриша посмотрел на меня, потом на нее.
«Справедливо? - переспросил он. - Алла Борисовна, вы десять лет жили в квартире Вики отца. Бесплатно. Это уже компенсация.»
Она усмехнулась.
«Гриша, милый, ты не понимаешь. Квартира стоит двенадцать миллионов. Пять - это меньше половины. Я иду навстречу.»
«Вы идете навстречу? - я засмеялась нервно. - Вы хотите отнять у меня единственное, что осталось от отца!»
Алла Борисовна встала.
«Вика, я не хочу скандала. У тебя есть шесть месяцев. Либо ты находишь деньги, либо мы продаем. Решай.»
Она ушла, оставив завещание на столе.
Гриша взял его, перечитал.
«Вик, это... это реально? Отец правда так написал?»
Я кивнула, потому что не могла говорить.
«Но почему? - он сел рядом. - Почему он поставил такое условие?»
«Не знаю, - сказала я тихо. - Может, она заставила. Может, он был под давлением.»
Гриша обнял меня.
«Ладно. Разберемся. Сходим к юристу.»
Юрист, Сергей Николаевич, посмотрел завещание и покачал головой.
«Формально все правильно. Завещание заверено, оспорить сложно.»
«Но это же... это же шантаж! - сказала я. - Отец не мог так написать!»
«Мог, - сказал юрист. - Если был в здравом уме. А он был?»
Я кивнула.
«Да. До последнего дня.»
«Тогда завещание действительно, - Сергей Николаевич вздохнул. - У вас два варианта: либо находите пять миллионов, либо соглашаетесь на продажу.»
«А если я откажусь? - спросила я. - От наследства?»
«Тогда все достанется супруге, - сказал он. - По закону.»
Я закрыла глаза.
«То есть у меня нет выхода?»
«Есть, - сказал юрист. - Найти деньги.»
Гриша сжал мою руку.
«Мы найдем. Возьмем кредит.»
Сергей Николаевич покачал головой.
«На пять миллионов? С вашими доходами? Вряд ли дадут.»
«А если квартиру под залог? - спросил Гриша.»
«Вашу квартиру? - юрист задумался. - Может быть. Но это риск. Если не вернете - останетесь вообще без жилья.»
Я посмотрела на Гришу.
«Давай попробуем.»
Он кивнул.
«Попробуем.»
Банк отказал. Потом еще один. И еще.
«Извините, - сказал менеджер последнего банка, - но сумма слишком большая. А ваши доходы...»
«Недостаточные, - закончил Гриша. - Понятно.»
Мы вышли на улицу. Было холодно, ветрено, противно.
«Вик, - сказал Гриша, - может, продадим? Квартиру отца. Возьмешь свою часть, купим что-то поменьше.»
Я покачала головой.
«Это папина квартира. Там вся моя жизнь. Детство. Воспоминания.»
«Я понимаю, - он обнял меня. - Но что делать?»
Я не знала.
Позвонила Алла Борисовна. Через три недели после первого разговора.
«Вика, ну как? Нашла деньги?»
«Нет,» - сказала я.
Она вздохнула.
«Тогда давай договоримся. Продаем квартиру быстро, без проволочек. Я уже нашла покупателя.»
«Вы уже нашли? - я почувствовала, как у меня сжимается горло. - Папу месяц как похоронили!»
«Вика, жизнь продолжается, - сказала она. - И мне надо где-то жить. Я же не могу вечно у подруги сидеть.»
«А в папиной квартире вы жить не можете?»
Она помолчала.
«Могу. Но зачем? Там все старое. Лучше продать, взять деньги, купить что-то новое.»
Я поняла: она с самого начала это планировала.
«Алла Борисовна, - сказала я, - а вы не думали, что папа хотел, чтобы квартира осталась в семье?»
Она засмеялась.
«Вика, милая, я и есть семья. Десять лет рядом - это разве не семья?»
«Семья - это не только годы, - сказала я. - Семья - это кровь.»
Она помолчала.
«Знаешь что, Вика? Ты высокомерная девчонка, которая считает, что ей все должны. Но я тебе ничего не должна. И квартира будет продана.»
Она отключилась.
Гриша посмотрел на меня:
«Вик, может, правда продадим? Не будем с ней воевать?»
Я покачала головой.
«Нет. Я найду способ.»
Способ нашелся неожиданно.
Мне позвонила Надя, папина сестра. Тетя, которую я видела последний раз лет пять назад.
«Вика, - сказала она, - я слышала про завещание. Это правда?»
«Правда,» - ответила я.
Она помолчала.
«Вик, это не твой отец написал.»
Я замерла.
«То есть?»
«Я знала твоего отца, - сказала Надя. - Он никогда не поставил бы такое условие. Он бы отдал тебе квартиру просто так.»
«Но завещание заверено, - сказала я. - Юрист проверял.»
«Заверено, - согласилась Надя, - но кто его составлял? Отец сам? Или Алла?»
Я задумалась.
«Не знаю. Надо узнать.»
Мы пошли к нотариусу. Тому самому, который заверял завещание.
«Скажите, пожалуйста, - спросила я, - мой отец сам составлял завещание? Или кто-то помогал?»
Нотариус, пожилая женщина в очках, посмотрела в компьютер.
«Супруга помогала. Она принесла уже готовый текст. Отец только подписал.»
Я почувствовала, как у меня все сжимается внутри.
«То есть он даже не читал?»
Нотариус поморщилась.
«Читал. Но был слаб. Болел. Супруга его поддерживала.»
«Поддерживала, - повторила я. - Или давила?»
Нотариус сняла очки.
«Девушка, я не могу комментировать. Но скажу одно: я видела много завещаний. И это... было странное.»
«Почему странное?» - спросила я.
Она помолчала.
«Потому что отец плакал, когда подписывал.»
Я вышла от нотариуса с одной мыслью: Алла Борисовна его заставила.
Позвонила Наде.
«Тетя, он плакал. Когда подписывал завещание. Значит, его заставили.»
Надя вздохнула.
«Вика, это надо доказать. А как?»
«Не знаю, - сказала я. - Но я найду способ.»
Способ нашелся через подругу Аллы Борисовны. Женщину по имени Лена, которая позвонила мне сама.
«Вика, - сказала она, - мне надо с тобой встретиться.»
Мы встретились в кафе. Лена была нервная, крутила салфетку в руках.
«Я знаю, что Алла сделала, - сказала она. - С завещанием.»
«Что именно?» - спросила я.
Лена посмотрела по сторонам.
«Она угрожала ему. Говорила, что уйдет, если он не оставит ей денег. А он боялся остаться один. Он был слаб, болен.»
«Вы можете это подтвердить?» - спросила я.
Она помолчала.
«Могу. Но Алла - моя подруга. Если я скажу, она меня возненавидит.»
«А если не скажете, - сказала я, - она заберет квартиру моего отца. Квартиру, которую он хотел оставить мне.»
Лена закрыла глаза.
«Хорошо. Я подтвержу. Но только в суде. Официально.»
Я кивнула.
«Спасибо.»
Суд был через два месяца. Алла Борисовна пришла с адвокатом - молодым, самоуверенным, в дорогом костюме.
Я пришла с Надей, Гришей и Леной.
Адвокат Аллы начал:
«Ваша честь, завещание законно. Оспаривать его нет оснований.»
Мой адвокат встал:
«Есть основания. У нас есть свидетель, который подтвердит, что завещатель был под давлением.»
Судья посмотрела на Лену:
«Вы готовы свидетельствовать?»
Лена кивнула.
«Да.»
Она рассказала все: как Алла угрожала, как отец плакал, как боялся остаться один.
Алла Борисовна побледнела.
Ее адвокат попытался возразить:
«Это слова. Нет доказательств.»
Мой адвокат достал справку от нотариуса.
«Вот доказательство. Нотариус подтверждает, что завещатель плакал при подписании. Это говорит о психологическом давлении.»
Судья кивнула:
«Я признаю завещание недействительным. Квартира переходит к дочери по закону.»
Алла Борисовна вскочила:
«Это несправедливо!»
Судья посмотрела на нее:
«Несправедливо - это использовать болезнь человека в своих целях.»
После суда Алла Борисовна догнала меня в коридоре.
«Ты довольна? – сквозь зубы бросила она. – Ты всё у меня отняла.»
«Нет, – ровно ответила я, – я просто вернула то, что вы пытались забрать себе.»
Алла Борисовна бросила на меня взгляд, полный ненависти:
«Твой отец меня любил. Он хотел, чтобы я была обеспечена.»
«Если бы любил, - сказала я, - он бы не плакал, подписывая завещание.»
Она отвернулась и ушла.
А я осталась стоять в пустом коридоре и думать: почему люди становятся такими? Почему деньги важнее памяти?
Прошло полгода. Я живу в папиной квартире. С Гришей переехали сюда. Мы сделали ремонт - легкий, без изменений. Потому что хотели сохранить память.
Алла Борисовна больше не звонит. Лена сказала, что она переехала в другой город.
Иногда я думаю: а может, надо было просто отдать ей деньги? Купить мир?
Но потом вспоминаю, как отец плакал. И понимаю: нет.
Потому что это была не война за квартиру.
Это была война за справедливость.
А справедливость не продается.
Напишите в комментариях: где та грань, когда «уважение к памяти отца» превращается в «наивность перед манипулятором»? Когда героине стоило перестать верить: когда вдова принесла завещание с условием, когда нашла покупателя через месяц после похорон или только когда нотариус сказал, что отец плакал?