В бабушкиной комнате всё ещё пахло старыми духами «Красная Москва», пусть и уже почти неразличимо. Этот запах всегда ассоциировался у меня с уютом, с мягкими морщинистыми руками и тихим стуком спиц.
Я сидела в любимом бабушкином кресле, поджав ноги. На коленях лежал недовязанный шарф — тёмно-синий, из тонкой мягкой шерсти, с очень сложным двусторонним узором из переплетённых кос. Бабушка называла этот узор «королевским». Она начала вязать его для меня ещё летом, приговаривая: «Вот свяжу тебе, Машенька, шарфик, будешь носить в холода и чувствовать, как я тебя обнимаю».
Не успела.
Спицы замерли на середине ряда три месяца назад. С тех пор я не решалась к ним прикоснуться. При взгляде на бабушкино место накатывала тоска, перехватывая дыхание. Но сегодня, в первый день снегопада, мне показалось: если я закончу этот шарф, пустота внутри хоть немного затянется.
— Ну что, ба, попробуем? — прошептала я, беря в руки спицы. Металл холодил руки.
Я помнила, как она учила меня. «Не тяни нитку, Маша, она живая, ей дышать надо. Петелька к петельке, не спеши». У бабушки в последние годы сильно дрожали руки, но стоило ей взять вязание, как дрожь чудесным образом унималась, и ряды выходили ровными, словно под линейку.
У меня же руки не дрожали, но всё шло наперекосяк.
Спицы не слушались, нить соскальзывала. Провязав ряд до середины, я поняла, что сбилась с узора. «Коса» съехала в сторону.
— Чёрт! — я распустила ряд.
Попробовала снова. На этот раз соскочила петля и мгновенно поползла вниз, оставляя брешь в полотне. Я попыталась её поднять, как учила меня бабушка, но только сделала хуже.
На стене тикали часы, громко, неумолимо. За окном выла метель, швыряя снег в стекло. А я билась над этим несчастным шарфом. Нервы сдали.
— Не могу я, бабушка! — крикнула я в тишину квартиры, и слёзы брызнули из глаз. — У меня руки не из того места растут! Я неумёха!
Я отбросила вязание. Клубок шерсти упал на пол и закатился под кресло, спицы жалобно звякнули. Я откинулась на спинку, закрыла глаза и расплакалась, чувствуя себя маленькой, беспомощной и бесконечно одинокой.
Мне так не хватало её голоса. Её слов: «Ну чего мокроту развела? Глаза бояться, а руки делают».
Нервы взяли своё. Под монотонное тиканье часов и шум ветра я провалилась в тяжёлый, липкий сон прямо в кресле.
Мне снилось детство. Зима, кухня. Мы с бабушкой пьем чай с малиновым вареньем. На столе — вазочка с сушками, а за окном — тот самый снегопад, только не злой и колючий, а сказочный, мягкий.
Бабушка сидела напротив и улыбалась, поправляя очки.
— Ну что ты, Машенька, расстроилась? — её голос звучал так ясно, будто она была живой. — Дай-ка сюда свои ручки.
Она протянула свои ладони через стол и накрыла мои кисти. Я почувствовала невероятное, обволакивающее тепло. Оно проникало внутрь, успокаивая, ободряя.
— Смотри, — шепнула она. — Нитку надо чувствовать. Вот так... Раз — и петелька. Два — и накид. Ничего сложного, внученька. У тебя всё получится.
Я сидела, боясь пошевелиться, и чувствовала, как её пальцы — тёплые, ловкие, родные — управляют моими движениями. Спицы в моих руках замелькали быстро-быстро, вывязывая тот самый капризный узор. Страх ушёл. Осталось только спокойное тепло и уверенность, что всё наладится.
Проснулась я от того, что солнечный луч бил мне прямо в глаза.
Я поморщилась и потянулась, чувствуя, как затекла шея от сна в неудобной позе. В комнате было тихо. Метель за окном утихла, и мир стал ослепительно белым.
«Приснится же такое», — подумала я, вспоминая ощущение бабушкиных рук. На душе было удивительно легко, недавняя истерика казалась глупой и далёкой.
Я опустила глаза на колени, собираясь убрать испорченное вязание в корзину, чтобы потом, может быть, когда-нибудь распустить его и попробовать заново.
И замерла.
Тёмно-синее полотно шарфа аккуратно спускалось с моих колен.
Тот самый злополучный ряд был аккуратно провязан — петли лежали одна к одной, ровные, аккуратные, словно жемчужины на ниточке. Сложное переплетение выглядело безупречно. Именно так, как вязала она. И даже ещё пара рядов сверху была закончена, завершяя сложный участок узора.
А рядом, на подлокотнике кресла, лежал клубок — аккуратно смотанный, с прихваченной английской булавкой нитью, чтобы не разматывался. Бабушка всегда так делала, когда откладывала работу.
Я осторожно провела пальцами по свежим рядам. Шерсть хранила едва уловимое тепло, словно кто-то держал её в руках буквально минуту назад.
Я взяла спицы, расправила нить и провязала следующую петлю, и ещё одну, и ещё... Они ложились легко и ровно, руки больше не путались, словно запомнив то движение из сна.
— Спасибо, ба, — прошептала я в солнечную тишину комнаты. — Спасибо за всё.
В углу, на комоде, блеснула стеклом старая фотография в рамке, поймав солнечный зайчик. Мне показалось, что бабушка на снимке едва заметно улыбнулась уголками глаз.