Телефон лежал на дне коробки – старенький смартфон в розовом чехле с трещиной на углу. Я смотрела на него уже третий день. Не могла заставить себя взять.
Три недели назад Надя погибла.
Автомобильная авария. Потеряла управление, вылетела на встречку. Водитель фуры не успел затормозить. Мгновенная смерть – так сказали в полиции. Как будто это должно было меня утешить.
Тридцать два года. Младшая сестра, которую я помнила с косичками и ободранными коленками. Которая звонила мне по ночам, когда ссорилась с парнями. Которая две недели назад стояла рядом со мной на дне рождения мамы и казалась какой-то встревоженной.
– Ты в порядке? – спросила я тогда.
– Да, – ответила она. – Просто устала.
Я не стала допытываться. Надо было.
Коробку с её вещами мне отдали после похорон. Ключи от квартиры, документы, сумка, телефон. Я всё сложила на антресоли и старалась не думать.
Но телефон не давал покоя.
На четвёртый день я всё-таки достала его. Розовый чехол был тёплым от моих ладоней, а трещина на углу – острой, царапала палец. Экран загорелся.
Код – день рождения мамы. Надя всегда была сентиментальной.
Главный экран. Приложения. Фотографии.
Я открыла галерею. Последний снимок – дата три недели назад, время восемнадцать тринадцать. За сорок семь минут до аварии.
Это было не селфи.
На фото стоял мужчина. Лет тридцати пяти, смуглый – кожа оттенка карамели, загар то ли южный, то ли из солярия. Он стоял возле подъезда. Надиного подъезда, я узнала дверь с кодовым замком. Мужчина смотрел на окна.
Улыбался. Губы растянуты широко, но глаза при этом сужены – будто щели.
Я никогда не видела этого человека.
Почему Надя сфотографировала его за час до смерти?
Сердце забилось быстрее. Я отложила телефон, встала, прошлась по комнате. Моя квартира-коробочка, где каждая вещь знала своё место, вдруг показалась мне тесной и душной.
Это просто знакомый. Просто сосед. Просто случайный прохожий.
Но Надя не фотографировала случайных прохожих.
***
Следователя звали Рощин Геннадий Павлович. Он вёл дело об аварии и закрыл его через неделю. Несчастный случай.
Я нашла его номер в бумагах, которые мне выдали вместе с вещами. Позвонила.
– Да, помню, – сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, будто говорил через вату. – Ветрова Надежда Сергеевна. Соболезную.
– Можно встретиться?
Пауза.
– Зачем?
– Мне нужно кое-что показать.
Он согласился неохотно. Мы встретились в кафе рядом с его отделом – маленькое место с пластиковыми стульями и кофе из автомата.
Рощин оказался грузным мужчиной за сорок пять. Шаг короткий, тяжёлый, колени чуть согнуты – видно, что ноги устали за годы службы. Сел напротив, посмотрел на меня без выражения.
– Что хотели показать?
Я положила телефон на стол. Открыла фото.
– Кто это?
Он посмотрел. Нахмурился.
– Не знаю.
– Это последний снимок, который сделала моя сестра. За сорок семь минут до аварии. Возле своего подъезда. Она сфотографировала этого мужчину специально. Почему?
Рощин откинулся на спинку стула.
– Может, знакомый.
– Я бы знала. Мы с сестрой близко общались.
– Значит, не всё рассказывала.
Это резануло. Но он был прав – в последние месяцы Надя стала скрытной. Не звонила так часто. На вопросы отвечала односложно. Я думала – работа, усталость. А что если нет?
– У вас есть конкретные вопросы? – спросил Рощин.
– Дело закрыто как несчастный случай. Вы уверены, что это так?
Он помолчал. Что-то мелькнуло в его глазах – быстро, почти незаметно. Но я заметила. Бухгалтер с пятнадцатилетним стажем, я привыкла видеть то, что люди пытаются скрыть за цифрами.
– Официально – да.
– А неофициально?
Снова молчание. Рощин смотрел на телефон, на фото незнакомого мужчины с улыбкой-щелью.
– Дело закрыли быстрее, чем обычно, – сказал он наконец. – Сверху надавили. Не знаю почему. Не моё дело было спрашивать.
– А теперь?
Он посмотрел мне в глаза.
– Теперь я на пенсию через полгода. Мне уже всё равно.
Он взял телефон, внимательно рассмотрел фото.
– Геолокация включена?
Я не думала об этом. Он открыл настройки, покопался.
– Есть. Снимок сделан по адресу вашей сестры. Это её двор, вы правы.
– И что это значит?
– Это значит, что она сфотографировала человека, который стоял возле её дома и наблюдал за окнами. – Рощин помолчал. – Вы уверены, что хотите знать правду?
Я сжала руки на коленях. Пальцы сложились сами – привычка от работы с цифрами, когда нервничаю.
– Уверена.
***
Вечером я сидела с телефоном Нади. Листала фотографии, сообщения, заметки. Ничего необычного. Снимки еды, закаты, селфи в зеркале. Переписки с подругами – обычные разговоры ни о чём.
Потом я заметила приложение. Обычный калькулятор, иконка как у всех. Но что-то царапнуло взгляд. Калькулятор был в папке «Утилиты», вместе с фонариком и компасом. Стандартный набор.
Я открыла его.
Калькулятор. Цифры. Ничего особенного.
И всё-таки.
Бухгалтер во мне – тот, кто пятнадцать лет искал ошибки в отчётах – не успокаивался. Я знала, что существуют приложения-тайники. Снаружи выглядят как калькулятор, внутри – скрытое хранилище.
Ввела код – день рождения мамы.
Экран изменился.
Папка. Название – «Если что».
Внутри меня всё оборвалось.
Надя. Что ты скрывала?
В папке были файлы. Скриншоты переписок. Аудиозаписи. Документы с датами.
Я открыла первую запись.
Голос сестры – хриплый от слёз, но твёрдый:
«Сегодня четвёртое октября. Артём снова приходил. Стоял под окнами два часа. Я не выходила. Он написал, что будет ждать столько, сколько нужно.»
Артём. Я слышала это имя. Надя встречалась с кем-то в начале года. Рассталась пять месяцев назад. Говорила – не сошлись характерами. Больше ничего.
Следующая запись:
«Двенадцатое октября. Он звонил тридцать восемь раз. Я сосчитала. На работу приходил – охранник не пустил. Написал: если не ответишь, сама виновата будешь.»
Потом – аудио.
Мужской голос, резкий:
«Ты думаешь, можешь так просто уйти? Пять месяцев встречались, а ты взяла и бросила? Нет, Надюша. Так не работает. Ты никуда от меня не денешься. Если не моя – ничья. Поняла?»
И голос Нади – сдавленный, испуганный:
«Артём, прекрати. Мы расстались пять месяцев назад. Я попросила тебя больше не звонить.»
«Я решаю, когда это закончится. Не ты.»
Запись оборвалась.
Руки тряслись. Я уронила телефон на диван, не могла смотреть. Но заставила себя.
Ещё записи. Ещё угрозы. Даты – за три месяца до гибели, за два, за один.
И последняя запись. Дата – за неделю до аварии.
Голос Нади – спокойный, усталый:
«Если ты это слышишь, Зин, значит, со мной что-то случилось. Я не параноик. Я знаю, что он способен на всё. Я собрала всё, что смогла. Записи, скриншоты, даты. Если это найдёт полиция – пусть ищут Артёма Савельева. Он не остановится, пока не получит своё.»
Пауза.
«Я люблю тебя, сестрёнка. Прости, что не рассказала раньше. Не хотела втягивать.»
Я сидела неподвижно. Голос сестры ещё звучал в ушах – живой, настоящий. Но её больше не было.
Она знала. Она готовилась. Она оставила мне всё, что могла.
И я найду его.
***
Рощин позвонил на следующий день. Я успела отправить ему скриншоты записей.
– Где вы это нашли?
– Скрытая папка в телефоне. Приложение-тайник.
Молчание.
– Мне нужен адрес этого Савельева, – сказала я.
– Не вздумайте идти туда сами.
– Тогда помогите.
Снова молчание – долгое, тяжёлое.
– Приезжайте ко мне в отдел. Через час.
Кабинет Рощина был маленький, с папками от пола до потолка. Пахло пылью и старой бумагой. На полке – фотография женщины, улыбающейся в камеру. Рядом – пустая рамка.
Он заметил мой взгляд.
– Жена. Три года назад.
Я кивнула. Не стала спрашивать.
– Артём Савельев, – сказал Рощин, открывая папку. – Тридцать пять лет, владелец автомойки на Северной. Чистый. Ни судимостей, ни приводов.
– Он угрожал моей сестре.
– Это я слышал на записях. Но записи – не доказательство в суде, если сделаны без согласия второй стороны.
– А авария?
Рощин помолчал.
– Вот тут интересно. Ваша сестра выехала на встречную полосу. Официальная версия – потеряла управление. Но есть одна деталь, которую я тогда не понял.
– Какая?
– Тормозной путь. Его не было.
Я нахмурилась.
– Что это значит?
– Это значит, что либо она не пыталась затормозить, либо не успела, либо...
– Либо её вытолкнули.
Рощин кивнул.
– Возле места аварии есть заправка. С камерами. Я тогда не запрашивал записи – дело уже закрывали. Но сейчас...
Он замолчал.
– Сейчас что?
– Сейчас у меня полгода до пенсии. И совесть, которая не даёт спать.
Он поднялся.
– Поехали.
***
Запись с камеры заправки была зернистая, чёрно-белая. Но достаточно чёткая.
Восемнадцать пятьдесят девять. Машина Нади – серая Тойота – едет по трассе. Позади неё – чёрный внедорожник.
Внедорожник приближается. Ближе. Ещё ближе.
Удар в задний бампер.
Тойоту бросает влево – на встречную полосу.
Фура.
Я отвернулась. Не могла смотреть.
– Номера внедорожника, – сказал Рощин. Голос ровный, профессиональный. – Пробью через базу.
Он набрал на компьютере, подождал.
– Савельев Артём Викторович. Чёрный Лексус, две тысячи двадцать второго года выпуска.
Это был он. Он убил мою сестру.
Я смотрела на экран – на застывший кадр с чёрной машиной – и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не горе. Не страх. Ярость.
– Этого достаточно? – спросила я.
– Видеозапись, аудиозаписи угроз, фотография слежки, – перечислил Рощин. – Да. Достаточно, чтобы возбудить дело.
– Тогда возбуждайте.
Он посмотрел на меня.
– Вы уверены? Когда это начнётся – пути назад не будет. Адвокаты, суды, журналисты. Вашу сестру будут обсуждать. Вас тоже.
Я думала о Наде. О том, как она сидела одна в квартире, пока он стоял под окнами. Как записывала его угрозы – на всякий случай. Как сфотографировала его за сорок семь минут до смерти, потому что знала: это доказательство.
Она готовилась. Она не успела.
Но я успею.
– Я уверена.
***
Артёма Савельева задержали через три дня. Геннадий позвонил в семь утра.
– Взяли его. С поличным.
– Что это значит?
– Он пытался уехать. Билеты на самолёт до Сочи. Кто-то предупредил, что дело открывают заново. Не важно кто. Важно – взяли на вокзале, с чемоданами.
Я стояла у окна, смотрела на серое утро.
– И что теперь?
– Теперь следствие. Долгое, сложное. Но записи – железные. И видео с заправки никуда не денешь. Будет сидеть.
Сидеть. Он будет сидеть. А Нади не будет.
Это несправедливо. Но это всё, что осталось.
– Спасибо, – сказала я.
– Не мне. Вашей сестре. Она оказалась умнее нас всех.
***
Вечером я снова взяла телефон Нади. Розовый чехол с трещиной на углу. Теперь он не царапался – я привыкла держать его правильно.
Открыла папку «Если что». Последнее голосовое.
Голос сестры – хриплый от слёз, но твёрдый:
«Если ты это слышишь, Зин, значит, со мной что-то случилось. Я не параноик. Я знаю, что он способен на всё...»
Я дослушала до конца. Потом ещё раз. И ещё.
Голос Нади звучал рядом – живой, настоящий. Она говорила со мной через время, через смерть. Оставила послание, которое нашло адресата.
«Я люблю тебя, сестрёнка. Прости, что не рассказала раньше.»
Я закрыла папку. Выключила телефон. Положила его в ящик стола – бережно, как реликвию.
Последнее фото. Последний голос. Последняя правда.
Надя не успела сказать при жизни. Но успела оставить. Папка «Если что» – её страховка, её крик, её способ дотянуться до меня из-за черты.
И я услышала.
За окном светало. Новый день – первый, когда я знала правду. Первый, когда справедливость была не просто словом.
Телефон лежал в ящике. Молчал.
Но голос сестры остался со мной навсегда.