Мой ребёнок на Новый год выбрал костюм Хаги Ваги. Не Спайдер мэна, не Железного человека, а этого мягкого, но отчётливо жутковатого персонажа с зубастой улыбкой. У подруги дочка без ума от Лубабы.
Сын смотрит контент, где милый поезд превращается в Поезд-пожиратель, а Картункэт гоняется за игроками в тёмных коридорах. В его альбомах для рисования красуется «пожиратель автобусов» — гибриды техники и чудовищ. И когда я впервые увидела эти образы, во мне проснулась не только материнская тревога, но и любопытство. И чем так привлекают детей эти страшенные мостры?
Взрослый ум сразу ищет патологию: не травма ли? не агрессия? не тревожное расстройство? Но что, если это не диагноз, а метафора? Ребёнок не болеет ужасом. Он им прививается. В безопасной, игровой форме, дозированно, как гомеопатическое средство, он встречается с пугающим — и тем самым укрощает его. Хаги Ваги, этот плюшевый антропоморф, который может вдруг раскрыть пасть, — идеальный объект для такого «приручения страха». Он одновременно и мил, и опасен. В нём есть та самая амбивалентность, которую дети чувствуют интуитивно: мир может быть и добрым, и внезапно угрожающим. Проигрывая сценарии погони, побега, столкновения, ребёнок не культивирует ужас, а проживает его до конца, вынимает жало.
Но есть и более глубокая, экзистенциальная причина. Дети — прирождённые сюрреалисты. Они живут в мире, где масштабы смещены: стул — это гора, диван — пропасть, тень от торшера — скрюченный великан. Их реальность — это постоянное «Алиса в Стране чудес»: предметы меняют размеры, логика событий подчиняется не причинно-следственным связям, а потоку фантазии. Для них пылесос может быть страшным «пожирателем пыли», а стиральная машина — загадочным порталом, куда исчезают носки. Поэтому монстрообразный поезд, пожирающий другой поезд, — это не кошмар. Это часть их повседневного сюрреализма, где метафора становится буквальной, а механизмы — живыми.
Взрослые, выросшие из этой страны чудес, пытаются навести порядок: разделить добро и зло, реальное и воображаемое, безопасное и угрожающее. Но для ребёнка мир целостен, и в этой целостности есть место трансформации. Как в сказках, где Баба-яга может быть и губительницей, и дарительницей, так и Хаги Ваги может быть и монстром, и товарищем по игре. Этот персонаж проводник в тёмную (но не обязательно злую) часть психического ландшафта. Через него ребёнок знакомится с концепцией «инаковости», учится распознавать оттенки эмоций, которые не укладываются в простые схемы «хорошо/плохо».
Рисуя «пожирателей автобусов», мой сын не просто фиксирует страх. Он создаёт нарратив контроля. Он даёт грозному образу форму, имя, сценарий. Он становится творцом этого чудовища, а значит — и его хозяином. Это древнейший психологический механизм: то, что названо и изображено, теряет власть над тобой. Лист бумаги становится полем битвы, где страх побеждается карандашом.
Поэтому, когда в следующий раз ваш ребёнок попросит костюм на Хэллоуин в духе Картун Кет или нарисует многорукого робота-поглотителя, остановитесь. Не спешите с выводами о «плохом влиянии» или «тревожных симптомах». Возможно, вы просто наблюдаете современный фольклор в действии. Эти цифровые мифы и монстры — новые сказочные волки, бабайки и лешие. Они эволюционировали вместе со средой, приняв форму интерактивной игры, анимации, вирусного видео. Но функция их осталась прежней: быть контейнером для невыразимого, мостом между внутренним ужасом и внешней игрой.
Детство — это не подготовка к реальности. Это самостоятельная реальность, со своей логикой, эстетикой и законами. И в этой реальности Хаги Ваги может быть таким же значимым спутником, как Чебурашка или Карлсон в нашем прошлом. Потому что через него маленький человек не бежит от жизни, а, наоборот, встречается с её сложностью — через метафору, через игру, через сюрреалистичный образ, который, при всей внешней жути, помогает оставаться в контакте с миром. И с самим собой.
А я, как художник, смотрю на эти рисунки «пожирателей» и вижу в них чистый автоматизм, спонтанный выплеск бессознательного, который так ценили сюрреалисты. Психолог увидит здоровый механизм адаптации. И как мать просто вижу сына, который, прищурившись, дорисовывает своей чудовищной машине добрые глаза. «Потому что ему весело», объясняет он. И в этом, пожалуй, весь секрет.