Шестой день молодой луны висел над рощей, кривой как лезвие серпа. Воздух пахнет влажной землей, железом и чем-то еще — густым, животным, словно запах испуганного зверя. Эрван, пятнадцати зим от роду, стоял, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Белые льняные одежды, символ чистоты, казались ему саваном. Дядя, верховный друид по имени Катулл, смотрел на него безмолвно. Его глаза, цвета зимнего неба, видели не мальчика, а инструмент.
— Помни, — голос Катулла был шелестом сухих листьев, — она не должна коснуться земли. Иначе дух уйдет в корни, и следующий год будет выжженным. Год смерти.
«Омела», — думал Эрван, глядя на зеленовато-белый шар, прилипший к голой ветке старого дуба. Он казался инородным, паразитирующим сгустком лунного света. Священным.
— Подай серп, — приказал Катулл.
Другой друид, лицо которого скрывал капюшон, протянул инструмент. Не железный, а золотой. Его блеск в этом сумраке был противоестественным, живым. Эрван взял его. Рукоять была ледяной.
— Тебе оказана честь, мальчик. Ты соберешь урожай для нового цикла. Урожай жизни, — говорил Катулл, но его слова звучали пусто. Эрван знал, о каком «урожае» идет речь. Он видел огромную плетеную корзину из ивовых прутьев, стоявшую в центре поляны. Она была пуста. Пока что.
Он полез на дуб. Кора впивалась в босые ноги, царапала ладони. Каждый звук в лесу обострялся до боли: хруст ветки под ним, его собственное прерывистое дыхание, далекий, зловещий вой лисы — или не лисы? Друиды умели являться в облике зверей. Может, это Катулл следит за ним иным зрением?
Он добрался до ветки. Омела была в шаге от него. Она пульсировала
тихим, фосфоресцирующим светом. Эрван протянул золотой серп. Лезвие коснулось стебля. Раздался звук, не похожий на срез — тихое рыдание, хруст хрящей. Из места среза сочилась густая, темная жидкость, пахнущая медью и полынью.
Эрван поймал падающую ветку, прижал к груди. Она была теплой.
— Хорошо, — донесся снизу голос Катулла. — Теперь спускайся. И не урони.
Внизу его встретили молча. Омелу бережно приняли в белое полотно. Но глаза друидов были устремлены не на нее. Они смотрели на опушку.
Из темноты вывели человека. Его руки были связаны за спиной, рот зажат кляпом из мха. Глаза, широко раскрытые от ужаса, метались по лицам жрецов. Это не был преступник. Эрван узнал его — лесного бродягу, полусумасшедшего старика, который иногда менял дикие травы на хлеб в деревне. Невинного.
Катулл кивнул.
Старика подхватили под руки и потащили к ивовой корзине. Он пытался вырваться, издавая глухие, похожие на всхлипы звуки. Его втолкнули внутрь. Корзина была выше человеческого роста.
Эрван замер. Ритуал. Он знал о нем. Слышал шепотом рассказы у костров. Но видеть — это совсем другое. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Друиды встали в круг, взявшись за руки. Их низкое, монотонное пение не было похоже на человеческую речь — это был гул самой земли, скрежет старых корней.
Катулл взял у Эрвана ветвь омелы. Подошел к корзине. Протянул ее к пленнику, коснулся его лба липкой, сочащейся темной жидкостью срезом. Старик замер, его глаза закатились, словно он увидел что-то за гранью этого мира.
Затем верховный друид бросил ветвь омелы к ногам связанного человека.
— Чтобы жизнь возродилась, она должна быть подпитана, — проговорил Катулл, оборачиваясь к Эрвану. Его лицо было бесстрастно. — Пепел невинного, принявшего в себя дух омелы, — лучший урожай. Он сделает наши поля тучными, а наш народ — непобедимым.
Один из друидов поднес факел к сухим ветвям, обложившим дно корзины.
Первый треск огня прозвучал как щелчок. Потом гул нарастал. Старик забился. Сквозь кляп прорвался дикий, нечеловеческий вопль, который вонзился в Эрвана острее любого лезвия. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, но не мог. Его взгляд приковало к золотому серпу в руке Катулла. На лезвии, в отблесках взвивающегося пламени, что-то отразилось. Не его собственное лицо. Что-то древнее, древесное, с глазами-пустошами.
Пламя взметнулось, поглощая корзину и жертву. Жар ударил в лицо. Вместе с дымом, густым и сладковато-приторным, понесся запах горелой плоти и… свежей, только что вспаханной земли. Плодородия.
Эрван стоял, парализованный. Катулл положил холодную руку ему на плечо.
— Ты видел истину, мальчик. Силу, которая старше римских стен и их законов. Теперь она и в тебе. Через двадцать лет ты постигнешь ее полностью. А пока… запомни этот запах. Это запал жизни нашего народа.
Корзина догорала, оседая в кучку черного пепла, над которым все еще вился легкий пар. Друиды молча принялись собирать его в глиняный сосуд, чтобы смешать с семенами. Пепел невинного.
Эрван посмотрел на свои руки. На них лежала бледная пыльца от омелы. Он вдруг понял, что никогда не сможет ее стряхнуть. Она въелась в кожу. Как и этот вопль. И этот запах.
А где-то вдалеке, за черной стеной дубов, уже слышался мерный, железный стук — римские легионы шли вырубать священные рощи. Но Эрван знал теперь, что настоящий лес — не снаружи. Он внутри. И он прорастет через двадцать лет обучений, через жертвы и ритуалы, через золото серпов и пепел костров. И никакой железный легион не вырубит его никогда.