Лёвен, 1510 год. Осень в этом году пришла рано и зловеще. Небо над островерхими крышами было цвета старого свинца, а ветер, пахнущий дымом и гниющими листьями, шептал в узких проулках чужие имена. В одном из таких домов, с почерневшими от времени балками, жил Корнелиус Агриппа — человек, чье имя произносили вполголоса, смешивая восхищение со страхом.
Его квартирант, юный Генрих из Майнца, был одержим двумя страстями: медициной и тайнами, которые хозяин тщательно оберегал от посторонних глаз. Агриппа, вернувшийся из странствий седым и замкнутым, был для Генриха живой легендой. Он видел, как торговцы, вручая хозяину товары, отводили взгляд, как крестились соседи, и как монеты в кошельке Агриппы иногда, лишь на миг, отдавали на ощупь странной шероховатостью, будто чешуей.
Тайной сердцевиной дома был кабинет, всегда запертый на тяжелый железный замок, ключ от которого Агриппа носил на шее. Но в тот роковой день, отправляясь по вызову к заболевшему городскому советнику, алхимик забыл свой хирургический набор. Генрих, вызвавшийся его принести, увидел, что дверь в запретную комнату приоткрыта. Тишина в доме была густой, звенящей. Искушение просочилось в его душу, как холодный туман.
Кабинет был не похож на жилое помещение. Воздух здесь был тяжелым и пряным, пахнувшим сушеными травами, ладаном и чем-то металлическим — будто озоном после грозы. На столе, среди пробирок и черепов мелких тварей, лежала книга. Её кожаный переплет был темным, как запекшаяся кровь, а застежка, похожая на челюсть неведомого зверя, была не заперта.
Генрих открыл книгу. Пергаментные страницы испещряли не латинские или греческие буквы, а спирали, угловатые символы и знаки, которые, казалось, шевелились на краю зрения. Его губы, почти без воли, начали шевелитьс я, произнося фразу, выделенную киноварью. Он думал, что просто читает. Но на самом деле — призывал.
Сначала погасли свечи. Не от сквозняка, а будто их пламя поглотила сама тьма. Затем воздух в центре комнаты сгустился, завертелся, превратившись в воронку из пыли и пепла с очага. Из этой воронки стало вытягиваться нечто. Оно не было гротескным чудовищем из фресок в соборе. Оно было худым, слишком длинным, его контуры дрожали, как марево над раскаленными углями. Лицо, если это можно было так назвать, было лишено черт, лишь две угольные точки тлели в глазницах. В комнате запахло серой, холодным железом и той бездонной сыростью, что царит в глубоких колодцах.
— Зачем зовешь? — голос был подобен скрежету ржавых петель гробницы. Он исходил не из существа, а из самой комнаты, из каждой тени.
Ужас, ледяной и абсолютный, сковал Генриха. Легкие отказались вдыхать отравленный воздух, язык прилип к небу. Он мог только смотреть, как тварь плывет к нему, бестелесная и неумолимая.
— Молчишь? — прозвучало с каким-то ужасающим подобием любопытства. — Значит, для забавы. Для забавы и служу.
Холодные, неосязаемые, но сокрушительно сильные пальцы обхватили горло Генриха. Он не чувствовал давления, лишь всепоглощающий лед, растекающийся изнутри, замораживающий кровь, мысли, самую душу. Последнее, что он увидел, — это отражение своих широких, остекленевших глаз в полированной поверхности медного глобуса на столе.
Агриппа вернулся на закате. Первое, что он почувствовал, переступив порог, — запах. Не серы, а сладковатый, тошнотворный запах разложения, странно ускоренного. И тишину. Не мирную, а вымершую.
В кабинете его ждала картина, от которой даже его, видавшего виды, кровь застыла в жилах. Тело студента лежало ничком на полу, уже неестественно одеревеневшее. А на его месте, в кресле у камина, восседала Тень. Она медленно повернула к нему безликую голову.
— Он звал. Он не сказал зачем. Я взял плату, — проговорил демон, и его голос был теперь похож на голос Агриппы, но искаженный, полый.
Ярость и холодный расчет в мгновение ока смешались в душе алхимика. Убийство в его доме. Студента из хорошей семьи. Его, уже преследуемого инквизицией, обвинят первым. Нечестивая наука, зависть соседей — приговора не избежать.
— Глупец, — прошипел Агриппа, обращаясь не к демону, а к мертвому юноше. Потом он посмотрел на существо. — Ты взял не ту плату. Ты испортил мою работу. Теперь исправляй.
Демон замер, тление в его глазницах вспыхнуло ярче.
— Оживи его. Вдохни в эту оболочку подобие жизни. Достаточно, чтобы он мог дойти до рыночной площади. Чтобы его увидели десятки свидетелей. А там… там ты можешь забрать свое обратно.
Существо будто задумалось. Агриппа знал — оно любило игры, подмены, нарушение естественного порядка. Предложение было слишком соблазнительным: не просто убить, а позволить надежде ожить, чтобы потом явить публике свой истинный, беспощадный лик.
— Будет так, — согласился демон.
Он простер длинную, изломанную конечность к телу. В воздухе поплыл шепот на забытом языке времен Вавилона. Кости Генриха хрустнули, его грудь с сухим всхлипом поднялась. Он сел. Его глаза открылись. Но это были не глаза живого человека. Это были мутные, застилащие бельма, в которых плавало лишь животное, неосознающее отчаяние. «Жизнь» в нем была похожа на тлеющий уголек в куче холодного пепла.
— Иди, — скомандовал Агриппа, не глядя на студента. — Иди на площадь.
Генрих встал. Его движения были резкими, кукольными. Он вышел из дома, спустился по ступеням, поплыв по темнеющим улицам Лёвена. Агриппа наблюдал из окна, а рядом с ним, невидимый для прохожих, стоял демон, излучая тихое, жадное удовлетворение.
На рыночной площади, у колодца, несколько торговцев собирали свои лавки. Они увидели бледного как полотно юношу, который шел прямой походкой, не видя ничего вокруг. И вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Из его открытого рта вырвался звук — не крик, а будто шипение выходящего из проколотого бурдюка воздуха. Потом его тело рухнуло на камни мостовой с тяжелым, окончательным стуком. Смерть, наступившая в этот раз, была уже знакомой, привычной — трупный окоченение, синева, пустота в глазах.
Крики. Беготня. Позже лекарь констатировал разрыв сердца. Трагический, но естественный уход.
Никто официально не связал эту смерть с Агриппой. Но слухи поползли. Сам алхимик не опровергал их. Он лишь стал еще мрачнее. Говорили, что в своем магическом кристалле, сквозь дымку внутренней бури, он иногда видел не будущее, а одну и ту же картину: рыночную площадь Лёвена, где из груди упавшего юноши поднимается и растворяется в сумеречном небе тонкая, как дым, струйка тьмы. Плата за временную милость.
Перед смертью в Гренобле, измученный нищетой, преследованиями и грузом знаний, которые были скорее проклятием, Агриппа, как гласит предание, собрал последние силы. Он вытащил из-под подушки не кристалл, а ту самую монету — ту, что когда-то превратилась в гладкую роговую пластинку. Сжимая ее в исхудалой руке, он прохрипел в пустоту комнаты:
— Иди прочь, мерзкая тварь! Ты — тень на стене моей души! Ты — причина всей моей погибели!
И будто в ответ, где-то в углу, на миг дрогнула тень. А потом выпрямилась и растаяла. Но монета в его ладони так и осталась кусочком рога, холодным и немым свидетельством того, что некоторые двери, будучи открытыми, уже никогда не закрываются насовсем.