В квартире пахло мокрым бетоном, дешевым клеем и надвигающимся разводом.
Знаете, есть такой особенный взгляд мужчины, который только что принял Судьбоносное Решение. В нем одновременно читается отвага первооткрывателя, упрямство ослика и — где-то очень глубоко - панический ужас человека, который понимает, что пути назад нет.
Именно так смотрел на меня мой муж Игорь, стоя посреди разгромленной ванной комнаты. В правой руке он сжимал перфоратор, как скипетр, а левой придерживал спадающие треники.
Вокруг него, подобно античным руинам, лежали осколки старой советской плитки цвета «безнадежная лазурь».
— Лен, ну ты сама подумай, — голос Игоря звучал гулко, отражаясь от голого бетона. — Сорок тысяч! За работу! Этот мастер что, плитку золотыми нитками пришивает?
Я на Ютубе ролик посмотрел. Там делов-то: намазал, прилепил, крестик вставил. Два дня работы. Максимум.
Я стояла в дверном проеме, прижимая к груди кота Паштета. Паштет дрожал. Я, честно говоря, тоже.
— Игорёк, — осторожно начала я, стараясь не делать резких движений. — Но у тебя из инструментов только отвертка и тот ключ, который ты нашел на дороге в 2008-м...
— Инструмент я у Петровича взял! — перебил муж, сияя. — Плиткорез. Зверь-машина. Всё, Лена. У нас будет евроремонт. А на сэкономленные деньги купим тебе... ну, что-нибудь купим.
И он включил перфоратор.
Звук был такой, словно стоматолог решил просверлить зубы всему дому сразу. Паштет, пробуксовав когтями по ламинату, исчез в недрах шкафа.
Первый день прошел под знаменем эйфории разрушения. Ломать - не строить, душа не болит. Игорь крушил старую плитку с азартом варвара, дорвавшегося до римской библиотеки. Пыль была везде.
— Чувствуешь? — спросил Игорь, вытирая серый лоб серым полотенцем.
— Песок? — уточнила я.
— Свободу! Мы не зависим от этих шабашников. Мы - творцы своего уюта.
Я промолчала. Творец выглядел так, будто только что вылез из шахты, но глаза горели. Я любила его в эти моменты. Глупого, упрямого, но такого... живого.
На третий день эйфория сменилась стадией, которую психологи называют «Гнев и Торг», а в народе — «Да пошло оно всё».
Выяснилось страшное. Стены в нашей квартире строили пьяные матросы во время шторма. Они были не просто кривые. Они шли волной.
Игорь стоял перед стеной с уровнем. Пузырек воздуха в уровне метался из стороны в сторону, словно искал выход.
— Этого не может быть, — шептал муж. — Я же выровнял. Я же полмешка ротбанда угрохал.
Он начал класть плитку.
В роликах на Ютубе улыбающийся мужчина в чистом комбинезоне легким движением руки наносил клей, и плитка вставала на место с приятным чмоканьем.
У Игоря плитка чмокала, но сползала. Он ее поднимал - она сползала снова, оставляя на стене грязный след, похожий на след гигантской улитки.
— Клей жидкий, — зло бросил он.
— Может, гуще замешать? — рискнула спросить я.
Игорь медленно повернулся. В его глазах читалось желание замуровать меня в эту стену. Вместе с советами.
— Лена. Иди. Вари. Борщ.
Я ушла. Но спиной чувствовала, как на кухню вползает холодное облако развода.
К вечеру атмосфера в квартире стала плотной, как застывающий цемент.
Игорь заперся в ванной.
Оттуда доносилось глухое рычание и звук отдираемой керамики.
Я сидела на диване и гуглила «как быстро отмыть клей с кота» (Паштет всё-таки проверил качество работ) и «адвокаты по бракоразводным процессам».
Это было не смешно.
Я видела, как он страдает. Мужчины ведь ужасно ранимы, когда дело касается их «рукастости».
Для них криво положенная плитка - это не просто дефект ремонта. Это дефект мужественности. Сказать ему сейчас «Давай вызовем мастера» — значит подписать приговор его самооценке.
Грохот раздался в районе девяти вечера.
Сначала был звук удара - тяжелого, металлического. Потом звон разбитой плитки. Потом тишина. И испуганное:
— Ох ты ж ё...
Я влетела в ванную.
Игорь стоял в облаке пыли, сжимая в руке молоток. Посреди стены, там, где должна была быть вентиляционная шахта, зияла огромная дыра. Видимо, нервы сдали, и он решил наказать непокорную стену силой.
Из дыры торчали куски арматуры и... что-то еще.
— Я... я случайно, — пробормотал он, глядя на меня виноватыми глазами нашкодившего школьника. — Она не клеилась. Я стукнул. Сильно.
Паштет, забыв про страх, уже сидел на куче мусора и тянул носом воздух, глядя в пролом.
— Там что-то есть, — сказал Игорь.
Он посветил телефоном в дыру. Это была не просто шахта. Это была ниша. Тайник, заложенный кирпичом, который Игорь так удачно вынес одним ударом ярости.
В глубине, покрытая тридцатилетней паутиной, стояла бутылка.
Мы переглянулись. Гнев ушел, уступив место детскому любопытству.
Игорь просунул руку (поцарапав локоть, но даже не заметив) и извлек «клад».
Это была бутылка - та самая, легендарная, где бородатый мужик подмигивает с этикетки, если наклонить. А под ней лежал сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку.
Мы сели прямо на пол. Прямо на грязный, в засохшем клее и осколках пол. Игорь развернул листок.
Почерк был крупный, с нажимом. Чернила местами выцвели, но текст читался четко:
«Здарова, потомок!
Если ты это читаешь, значит, моя Людка тебя тоже достала, и ты решил переделать этот чёртов угол.
Я клал эту плитку в мае 96-го. Я проклял всё: завод ЖБИ, кривые стены и этот клей, который сохнет быстрее, чем я успеваю закурить.
Братан, если у тебя плитка легла ровно - я за тебя рад. Если криво, как у меня - не горюй. Главное, чтоб жена не пилила.
Выпей за меня. Я старался.
Валера. 1996 год».
Тишина повисла в ванной. Только капала вода из крана: кап... кап...
Игорь перечитал записку еще раз. Его губы дрогнули. Потом он посмотрел на кривой ряд своей плитки. Потом на бутылку.
И вдруг начал смеяться.
Это был не истерический смех, а нормальный, здоровый хохот мужика, который встретил друга.
— Валера... — выдавил он сквозь смех. — Валера, родной ты мой! Ты понимаешь, Лен? Он тоже! У него тоже не клеилось!
Я тоже засмеялась. Напряжение трех дней, обиды, страх за ремонт — всё это лопнуло, как мыльный пузырь.
— «Людка тебя тоже достала», — процитировала я. — Ну спасибо, Валера.
— Не, Лен, ты не Людка, — Игорь обнял меня одной рукой, грязной, пыльной, но такой теплой. — Ты у меня золото. Терпишь вот это всё...
Мы сидели на полу в разгромленной ванной. Вокруг царил хаос. Ремонт был безнадежно испорчен. Мы потеряли три дня и кучу нервов. Но мы нашли Валеру.
И знаете... в этот момент я поняла, что развода не будет.
Потому что ремонт можно переделать. Плитку можно сбить. А вот это чувство, когда вы вдвоем ржете над запиской из прошлого века посреди руин — его ни в каком строительном магазине не купишь.
— Алло, Армен? Добрый день. Это Игорь. Помните, вы замеряли ванную? Да, мы готовы. Когда сможете приступить?
Игорь положил трубку и посмотрел на меня. В его взгляде уже не было той уязвленной гордости. Было спокойствие.
— Сорок тысяч, говоришь? — улыбнулась я.
— Плюс стоимость материалов, которые я испортил, — кивнул он легко. — Зато у нас есть история. И бутылка от Валеры.
Кстати, бутылку мы не открыли. И записку сохранили.
Когда Армен (который, как выяснилось, действительно клал плитку божественно) закончил ремонт, мы попросили его оставить одну плитку незакрепленной. Ту самую, в углу.
Игорь положил туда нашу записку. И бутылку хорошего коньяка.
Мало ли. Вдруг лет через тридцать какой-нибудь новый мужик решит сэкономить, возьмет в руки перфоратор и подумает, что жизнь пошла "под откос".
А тут мы.
С приветом.
А у вас случались такие «археологические раскопки» во время ремонта? Что находили под плинтусами и обоями?