Это была не импульсивная жертва. Это был медленный, осознанный выбор, который я делала каждый день на протяжении трёх лет. Выбор между собой и им. И каждый раз я выбирала его.
Мы с Артёмом были ровесники, студенты, влюблённые. Мечтатели. Он — талантливый архитектор, я — начинающий дизайнер интерьеров. Мы рисовали будущее на салфетках: своя фирма, дети, дом у озера. В двадцать пять мы поженились и на все деньги, подаренные на свадьбу, сделали первый взнос за небольшую двушку в новостройке. Это было наше гнездо, наш старт.
А в двадцать семь у Артёма обнаружили опухоль. Злокачественную. Редкую. Прогнозы были туманными, лечение — дорогим и за границей.
Наша молодая, хрупкая вселенная рухнула. Я помню, как он сидел на полу в ещё не обставленной гостиной, сжав голову руками, и повторял: «Всё. Конец». А я гладила его по спине и говорила: «Нет. Это просто другая задача. Мы её решим».
Я была дизайнером. Зарабатывала неплохо, но этих денег не хватило бы и на полгода терапии. Его родители, простые пенсионеры, отдали все свои скромные накопления. Мои — помогали, чем могли. Но дыра была бездонной.
И тогда я приняла решение. Продать квартиру. Наше единственное общее имущество, наш «старт».
Артём был против. Истерически против. «Это наше всё! Ты останешься без крыши над головой! Нет, я не позволю!»
Я взяла его за руки и сказала очень чётко, глядя в его перепуганные глаза: «Крыша над головой мне нужна, только если под этой крышей есть ты. Без тебя эта квартира для меня — просто бетонная коробка».
Мы продали. Выручили хорошую сумму. Хватило на курс лечения в Германии, на самые современные препараты, на лучших врачей. Мы сняли крошечную комнату на окраине. Я работала как одержимая, беря любые заказы, вплоть до расклейки объявлений. Я забыла, что такое сон, отдых, новое платье, посиделки с подругами. Мой мир сузился до четырёх точек: работа, больница, аптека, наша каморка.
Лечение было адом. Химиотерапия выкашивала его. Он терял волосы, вес, силы, надежду. Я была его сиделкой, психологом, бухгалтером, штурманом в этом море отчаяния. Я стирала его рвоту, уговаривала съесть ложку каши, читала вслух, когда ему было плохо, и молча держала за руку, когда он плакал от боли.
Иногда, в редкие минуты ясности, он смотрел на меня и шептал: «Прости. Я разрушил твою жизнь». Я улыбалась (насколько это было возможно) и отвечала: «Ты — моя жизнь. Всё остальное наживное».
Борьба длилась три года. Три года, которые вычерпали из меня всё: молодость, амбиции, лёгкость, веру в чудеса. Я постарела на десять лет. У меня появилась седина и хроническая боль в спине от недосыпа и стресса. Моя карьера дизайнера умерла — клиенты не ждут три года.
Но мы победили. Ремиссия. Чистые анализы. Врачи разводили руками: «Случай почти уникальный. Сила духа, поддержка близких».
Мы вернулись в нашу комнатушку победителями. У нас не было ничего, кроме долгов и друг друга. Но у нас было будущее. Я была счастлива такой усталой, беспредельной, выстраданной радостью.
Первые полгода были райскими. Артём набирался сил. Я снова, впервые за годы, позволила себе вздохнуть. Устроилась менеджером в салон штор — стабильно, но скучно. Артём начал потихоньку рисовать, искать заказы. Мы мечтали снова накопить на первый взнос. Жизнь, казалось, возвращалась в колею.
Потом он встретил Леру. На курсах по цифровому рисунку. Ему нужно было осваивать новые программы. Она была его преподавателем. Молодой, яркой, полной энергии и идей. Ей было двадцать пять — столько, сколько было нам, когда мы начинали.
Сначала он просто восхищённо о ней рассказывал: «У неё такой взгляд на вещи! Она так мыслит!». Потом стал задерживаться после курсов. Потом они начали «работать над совместным проектом». Потом я нашла в его телефоне переписку. Невинную на первый взгляд. Но там были фразы: «С тобой я снова чувствую себя живым», «Ты напоминаешь мне, каким я мог бы быть», «Мне так не хватало такого лёгкого общения».
Я показала ему переписку. Спросила прямо: «Что это, Артём?»
Он не стал отпираться. Он сел напротив меня, в нашей убогой кухне, и сказал спокойно, без эмоций:
— Я ухожу. К Лере.
Мир не рухнул. Он просто замер, стал плоским и беззвучным.
— Почему? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим.
— Я не могу больше. С тобой. Со всем этим грузом.
— Какого груза? — прошептала я.
— Всего! — он вскочил, и в его голосе прорвалось наконец то, что копилось, видимо, давно. — Груза болезни! Груза долгов! Груза этой вечной благодарности, которую я должен тебе! Ты стоишь над душой, как памятник моему страданию! Ты — ходячее напоминание о том, каким я был слабым, жалким, больным! Я ненавижу себя, когда смотрю на тебя! Потому что я вижу эти три года ада! А с Лерой я — новый. Здоровый. Перспективный. Она видит во мне талант, а не инвалида! Она не уставшая, не измотанная, не продавшая ради меня последние штаны! Она — лёгкая!
Каждое его слово било по мне, как ножом. Я сидела, не в силах пошевелиться.
— Я… я продала не последние штаны, — с огромным трудом выдавила я. — Я продала наш дом. Чтобы ты жил.
— И я должен быть тебе благодарен вечно?! — закричал он. — Я должен из чувства долга быть с тобой до гроба?! Это не жизнь! Я задыхаюсь! Лера даёт мне воздух! Она не жертвовала ради меня ничем, и поэтому с ней я чувствую себя не должником, а мужчиной!
Я смотрела на этого человека. На его здоровое, наполненное жизнью лицо. На его новые, модные очки, которые он купил на первые деньги от фриланса. На его руки, которые больше не тряслись от слабости. Я отдала за это здоровье всё. А теперь оно стало причиной его ухода.
— А наша любовь? — спросила я уже без надежды.
— Любовь умерла там, в больницах и в этой конуре, — холодно сказал он. — Она стала долгом. А я не хочу жить по долговой расписке.
Он собрал свои вещи в один спортивный рюкзак. У него было так мало всего, даже после трёх лет. Потому что всё наше общее имущество — это была я. Мои силы, моё время, моё будущее, вложенное в него.
На прощание он обернулся в дверях.
— Квартира… я знаю, что не имею права. Но я верну тебе деньги. Как только смогу. Каждую копейку.
— Не надо, — сказала я. — Деньги я тебе не одалживала. Я покупала тебе жизнь. Оказалось, зря.
Он вышел. Дверь закрылась. Тишина, которая наступила, была гуще и страшнее, чем в самые тяжёлые ночи у его больничной койки. Тогда была борьба. Теперь — пустота.
А через неделю я увидела их вместе. В кафе. Он смеялся, запрокинув голову. Она касалась его руки. На ней было то самое платье, которое я месяц назад приметила в витрине, но не купила, потому что «не по карману». Он выглядел счастливым. Таким, каким я не видела его со времён студенчества. Таким, каким он никогда не был со мной в эти три года борьбы.
Меня охватила не ярость. Не ревность. А леденящее, абсолютное понимание несправедливости мира. Я спасла его жизнь, и в награду получила роль тюремщика в его глазах. А та, что появилась на финишной прямой, когда всё плохое осталось позади, получила самого лучшего, обновлённого, сильного мужчину. И мою любовь. И мой дом, который растворился в дорогих лекарствах, подаривших ему эту силу.
Мои друзья кипятят праведным гневом: «Мерзавец! Подлец! Подай в суд, взыщи хотя бы половину стоимости квартиры!». Его родицы плачут и просят прощения, но в их глазах читается облегчение: сын жив и счастлив, даже если и ценою чужого сломанного сердца.
А я сижу в съёмной комнате, которая теперь слишком велика для одного человека, и думаю. Кто я? Героиня, совершившая подвиг во имя любви, и брошенная, потому что герои — скучные, уставшие люди? Или дура, которая неправильно рассчитала ставки, вложив всё в один актив, который обесценился сразу после выздоровления?
Я не подам в суд. Потому что суд взыщет деньги. А как взыскать три года молодости, веру в людей и способность когда-либо снова довериться? Как вернуть ощущение, что твоя жертва была не напрасной, а святой?
Я спасла человека. И этот человек своим уходом доказал мне, что я зря это сделала. Самое страшное — не то, что он ушёл к другой. Самое страшное — это сомнение: а если бы я не продала квартиру, не положила себя на алтарь, сохранила бы я и его, и себя? Может, он полюбил бы меня именно за силу сказать «нет», за эгоизм, за то, что я поставила бы себя на первое место?
Теперь я свободна. У меня нет ни квартиры, ни долга, ни больного мужа. Есть только тишина и вопрос, на который нет ответа.
Что это было: настоящая любовь или патологическая жертвенность? Имел ли он право уйти к «лёгкой» жизни после всего, что я для него сделала? И где та грань, за которой забота становится тюрьмой, а благодарность — непосильным грузом?