С самого детства в нашей деревне было принято пугать детей страшным медведем-оборотнем, который ходит по ночам вокруг деревни и выискивает маленьких непослушных детей, чтобы утащить их к себе в берлогу и приготовить на обед…
Обычно этого уже было достаточно, чтобы с визгом убежать к себе в комнату и спрятаться под спасительное одеяло. Поразительно, как много проблем в детстве решалось простым способом — накрыться с головой одеялом.
Повзрослев, многие из ребят забывали сказки про оборотня либо просто переставали обращать на них внимание, пугая страшным медведем уже своих детей. Так и повелось: все про него знают, но толком никто ничего не видел и даже не знает, как он выглядит.
Поговаривали лишь, что днём, в облике человека, он ходит по лесу, может даже наведаться в деревню, сходить в магазин. В людском образе он высматривает себе жертвы. Может днём угостить кого-то из детей конфетами или пряником, таким образом заманив к себе в лес, в берлогу. А ночью превращается в огромного злого медведя: бродит по лесам, ревёт, забирает себе на расправу заблудившихся детей.
Говорят, что он даже зимой не впадает в спячку, так и ходит — то ли зверь, то ли мужик. В редких случаях, когда совсем разгневается, может и средь бела дня стать медведем и наброситься на кого-нибудь.
Сколько лет этой легенде в наших краях — никому не ведомо. Но мы с сестрёнкой слышали её с самого рождения.
— Вот не будешь помогать — отдам тебя дядьке-медведю на съедение, — говаривала бабушка.
Страшно сразу как-то становилось на душе, тоскливо.
— Ба, я всё сделаю, только тому дядьке не отдавай, — сразу говорили мы с сестрой и выполняли любые поручения.
К слову сказать, оборотнем его никто не называл — так все и говорили: дядька-медведь. Это уже когда мы повзрослели, то поняли, что речь в тех детских страшилках шла именно об оборотне.
Вот сидим как-то мы с сестрой у магазина, на лавке, и грызём семечки. Тепло, хорошо, солнце пригревает. Мы ещё маленькие, босые, беззаботные. И вдруг слышим какое-то позвякивание, бряцание. Поворачиваем одновременно головы — рты так и раскрываются, а оттуда недожёванные семечки на землю сыплются. Сказать, что это был страх, — не сказать ничего: это был какой-то древний ужас, оцепенение. Среди жары мы почувствовали лютый холод, и исходил он не снаружи, а изнутри, прямо из сердца.
По дороге к магазину мимо нас шёл он. Высокий, здоровенный мужик, обутый в странные сапоги с загнутыми носами и толстыми каблуками. На сапогах сверкали начищенные пряжки, об землю бряцали шпоры. Широкие шаровары, ярко-красная рубаха, подвязанная верёвкой. На поясе висел тугой, крученый кнут. Тёмно-коричневая меховая жилетка из настоящего медвежьего меха переливалась на солнце. Косматые, нерасчёсанные волосы иссиня-чёрного цвета были забраны на затылке в пучок и свисали до самых плеч. Кожа тёмного, коричневого цвета, почти чёрная, такие же чернющие глаза, а в ухе поблёскивала золотая серьга-кольцо.
Мы с сестрой прижались друг к другу и, казалось, врастали в скамейку, пуская корни.
— Это он и есть, дядька-оборотень! — шепнула сестра.
Мой рот так и остался открытым.
Мужик недолго был в магазине — практически сразу вышел с большим бумажным кульком. Обычно в таком, только поменьше, бабушка приносила домой конфеты. Мужик остановился возле нас, достал из кулька пригоршню конфет и протянул нам.
С диким визгом мы буквально летели домой по улице, сверкая голыми пятками. Сестрёнка даже описалась по дороге.
— Ну всё! Теперь дядька-оборотень вас приметил, знать точно к себе заберёт, — приговаривал дедушка, посмеиваясь в бороду.
— Да полно тебе детей пугать, старый хрыч! Видишь, и без того уж ни живы ни мертвы сидят! — ругалась на него бабушка.
В твёрдой уверенности, что именно так и выглядит дядька-медведь, мы с сестрой дня два из дома не выходили, а ещё неделю были шёлковыми. Даже клубнику пропололи и ни одной ягодки не съели. Вот какого страху нагнала на нас та встреча.
Через какое-то время, когда мы уже немного подросли и умели слушать, о чём взрослые за столом разговаривают, до нас стали доходить слухи, что в соседних деревнях начали пропадать дети.
Слушали мы те истории с замиранием сердца: как в Дубровке пропали сёстры-близняшки, примерно на год старше нас, как в Калиновке мальчонка сгинул — три дня уж ищут. В нашей деревне все бабы своих ребятишек от мала до велика по домам попрятали и на улицу под страхом смерти не пускают. Говорят, маньяк завёлся.
Кто такой маньяк, мы с сестрой не понимали, но решили, что это тот самый дядька-медведь, которого мы живьём видели. Помню, гордые тогда ходили по деревне, носы задрав, а нас все расспрашивали: какой он, какой? А мы рассказывали — да в подробностях. Это тогда здорово прибавило нам популярности.
Наша бабушка тоже запретила нам с сестрой на улицу и нос казать. Да разве ж бабкины наказы удержат? Скучно ж дома-то! Вот мы и приготовили заранее корзинку в лопухах за баней, утром вылезли в окошко — и айда на речку купаться. А на обратном пути зашли в лесок земляники пособирать. То-то бабушка обрадуется, когда мы ей целую корзинищу земляники принесём — на всю зиму варенья можно наварить. И уж точно ругать не будет после такого подарка.
Накупались всласть, аж губы посинели, вылезли и отправились за земляникой. Ну что тут страшного — места-то все знакомые. Собираем ягоду, собираем, уже притомились с места на место переходить, а в корзине и дно не прикрыто. Соберём горсть ягод — и всё чаще в рот, чем в корзинку кладём. Ну хоть наелись, а то после купания аж животы сводило, как есть хотелось.
Надо бы уже и к дому поворачивать, идти с повинной, бабке сдаваться… Протягиваю я руку за очередной ягодкой — когда землянику собираешь, по сторонам ведь не смотришь, — а меня мужик какой-то за руку хвать…
Я визжать на весь лес и кричу сестре:
— Беги домой, быстро!
А мою руку мужик крепко держит.
Таких у нас в округе не было — лысый, небритый, беззубый, страх да и только. Глаза мутные, какие-то непонятного цвета. Руку мою не отпускает и медленно так тянет к себе, а я визжу на весь лес.
Вдруг прямо сзади мужика тихо и медленно вырастает фигура медведя. Он встаёт на задние лапы и со всего маху как даст мужику по лысой голове передней лапой. Мужик отлетел в сторону, медведь зарычал, оттопырив нижнюю губу. В ухе у медведя золотая серьга поблёскивала. В тот момент сознание меня и покинуло.
Когда сознание вернулось, смотрю — лежу в незнакомой избе, на лавке, а у печки суетится тот самый дядька-медведь, которого мы в детстве видели с сестрой у магазина. Кстати сказать, сестры нигде нет. Ну, думаю, наверное, в деревню побежала — скорей бы помощь пришла, пока меня этот оборотень есть не начал.
Мужик окинул меня взглядом, блеснул серьгой и вышел. Самое бы время сбежать, да только не могу пошевельнуть ни рукой ни ногой — такая оторопь взяла. Лежу. Долго лежу. Смотрю — темнеет за окном, вот уж и луна взошла. Дед с бабкой, наверное, с ума сходят. Что ж сестрёнка-то на помощь никого не привела?
Слышу — дверь распахивается, входит не мужик уже, а медведь. Посмотрел на меня, фыркнул. Ну, думаю, сейчас жрать начнёт — глаза зажмуриваю… Слышу — чавкает. Открываю глаза, а он морду сунул в котелок и лопает то, что сам недавно в облике человека приготовил. Ну, думаю, дела… Тут со страху то ли опять сознание меня покинуло, то ли сон одолел.
Сообразиловка ко мне только утром пришла. Сидит на кровати рядом дядька-медведь, в облике человека, мокрой тряпочкой мне лоб утирает.
— Ты только не ешь меня, дядька-медведь, — еле слышно говорю я.
Он как давай ржать во весь голос, потом успокоился и говорит:
— Я вегетарианец, я мясо не ем!
Потом поднял меня на руки и вынес из избы. Кругом лес, дороги мне не видно. Идёт, только сапогами своими позвякивает, а у меня перед глазами — небо да ветки деревьев. Я головой верчу, пытаюсь понять, куда меня несут.
От мужика того пахло мехом, каким-то зверем, а ещё табаком и одеколоном. Когда стало понятно, что меня несут в деревню, на сердце пришло успокоение.
В деревне — переполох страшный: полиция кругом, у магазина толпа. Бабка как увидела меня на руках у дядьки — сразу кинулась ко мне, давай обнимать, целовать. Мне казалось, что сейчас все накинутся на дядьку-медведя, чуть ли не бить начнут, арестовывать будут.
А народ ему чуть не в ноги кланяется, за моё спасение спасибо говорит. Тут я вспоминаю, что за руку меня из кустов совсем другой мужик схватил…
Сзади дядьки, что меня принёс, скромно стоял не такой уж огромный — скорее обычный — медведь с такой же серьгой в ухе, как и у хозяина. Тут до меня и дошло, что никакой это не оборотень, а обычный цыган, живущий в лесу на заимке со своим медведем.
Даже имя сразу всплыло в памяти — как дед с бабкой говорили, что надо бы к Яну сходить, травы попросить, козу лечить: уж больно он хорошо в животных болезнях разбирается.
Тут же развеялись все детские страхи о дядьках-медведях, оборотнях и прочей чепухе. Всплыл в памяти и рассказ деда о том, как цыган зимой, несколько лет назад, медвежонка от кабана спас. Видно, мелкий вылез раньше времени из берлоги, в оттепель.
Всё тогда как-то разом в голове встало на место. Непонятно было только, где сестра моя, почему не бежит навстречу — всё-таки меня сутки дома не было, — и почему народ с полицией не расходится…
После моего возвращения народ и полицейские ещё три дня толпились у магазина — одни сменяли других, там у них что-то вроде штаба было. Мужика того лысого, от которого меня спас медведь, всё-таки поймали. Это и был тот самый маньяк.
Сестру мою мы больше никогда не видели. Прошло уже много лет, а до сих пор стоит перед глазами рожа того маньяка, который держит меня за руку, а я кричу:
— Беги домой, быстро!!!