– А заливное из языка будет? И тарталетки с красной икрой, обязательно, чтобы богато смотрелось. Знаешь, Катенька, люди любят, когда стол ломится. Чтобы никто потом не сказал, что Валентина Петровна гостей голодными отпустила.
Свекровь сидела во главе нашего кухонного стола, величественно помешивая ложечкой давно остывший чай. Ее взгляд блуждал по потолку, словно она уже видела там, в беленой выси, хрустальные люстры банкетного зала и официантов с подносами. Только вот банкетного зала не предвиделось. Юбилей – шестьдесят лет – было решено отмечать у нас в квартире, потому что, как выразилась Валентина Петровна, «рестораны нынче дерут три шкуры, а у Кати кухня просторная и руки золотые».
Я стояла у мойки, вытирая тарелку, и чувствовала, как внутри, где–то в районе солнечного сплетения, начинает завязываться тугой, холодный узел. На столе перед свекровью лежал тетрадный листок в клеточку, исписанный ее размашистым, учительским почерком. Список блюд.
– Валентина Петровна, – осторожно начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я посмотрела ваш список. Здесь три горячих, пять салатов, закуски... Это же человек на тридцать меню. А вы говорили, будут только свои.
– Так свои и будут! – всплеснула руками свекровь, и массивные янтарные бусы на ее груди глухо звякнули. – Тетя Люба с мужем из Тулы, крестная Ларисы с внуками, соседи по даче – они мне рассаду весной давали, неудобно не позвать. Ну и мы с вами, Ларочка с новым кавалером. Как раз человек двадцать пять – тридцать и наберется. Разве это много для юбилея? Один раз в жизни шестьдесят лет бывает!
Муж, Андрей, сидел напротив матери и сосредоточенно ковырял вилкой узор на скатерти. Он старался стать невидимым. Я знала эту его тактику: «притворись ветошью, и буря пройдет мимо». Но буря надвигалась именно на меня.
– Андрей, – я повернулась к мужу, ища поддержки. – Ты видел цены на говяжий язык? А на икру? Мы же планировали в следующем месяце машину в ремонт отдать, у тебя там с коробкой передач проблемы.
Андрей поднял на меня виноватые глаза, но рот открыть не успел. Валентина Петровна опередила его, громко стукнув чашкой о блюдце.
– Вот, начинается! Я так и знала! – она поджала губы, и лицо ее сразу стало скорбным, как у мученицы на иконе. – Стоит матери попросить о празднике, как сразу начинаются разговоры про деньги. Машина, значит, важнее матери? Железка дороже той, кто ночей не спала, растила? Эх, Андрей... А ведь я помню, как ты в первом классе мне открытку нарисовал: «Мамочка, я для тебя всё сделаю». Выросли детки...
– Мам, ну чего ты, – наконец пробормотал Андрей. – Никто не отказывается. Просто Катя говорит, что список большой. Может, сократим немного? Сделаем курицу вместо языка?
– Курицу? – Валентина Петровна посмотрела на сына так, словно он предложил подать гостям вареные сапоги. – Курицу, Андрюша, мы в будни едим. А на юбилей ставить птицу – это моветон. Люди засмеют. Скажут: «Валька совсем обнищала, кур на стол мечет». Нет уж, если делать, то достойно. Я, слава богу, заслуженный учитель, меня полгорода знает.
Я глубоко вздохнула, отложила полотенце и села за стол. Разговор предстоял тяжелый, и вести его на ногах сил уже не было.
– Валентина Петровна, давайте начистоту, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Чтобы накрыть такой стол на тридцать человек, нужно тысяч сорок, не меньше. Алкоголь, продукты, торт на заказ, как вы хотите. Плюс – это двое суток у плиты. Я работаю до шести вечера. Когда мне это готовить? Ночами?
– Ой, Катя, ну не преувеличивай, – отмахнулась свекровь. – Ты молодая, энергии хоть отбавляй. Я в твои годы и работала, и детей растила, и столы накрывала – ого–го! А насчет денег... Ну, мы же одна семья. Скинетесь. Подарок мне дорогой не нужен, вот стол и будет подарком. Разве это много?
Я переваривала услышанное. То есть, я должна потратить всю нашу "подушку безопасности", отложенную на ремонт машины, потом двое суток стоять у плиты, обслуживать тридцать человек гостей, половину из которых я даже не знаю, а потом еще и убирать за ними квартиру. И это будет считаться моим подарком.
– А Лариса? – спросила я. – Ваша дочь будет участвовать? Финансово или, может, придет помочь с нарезкой?
Лариса, младшая сестра Андрея, была любимицей матери. В свои тридцать два она все еще «искала себя», работая то администратором в солярии, то мастером по бровям на дому, и вечно жаловалась на отсутствие денег.
– У Ларочки сейчас сложный период, – голос свекрови мгновенно стал мягким, обволакивающим. – Она с работы ушла, там начальник самодур был. И спина у нее болит, ей стоять долго нельзя. Что ты с нее возьмешь? Она придет праздник украсить, шарики надует. И вообще, Катя, стыдно считаться с золовкой. У вас с Андреем зарплаты стабильные, квартира есть, машина. А девочке помогать надо.
– Мы ипотеку платим, Валентина Петровна, – напомнила я. – И половина моей зарплаты уходит туда.
– Ну вот, опять деньги! – свекровь демонстративно схватилась за сердце. – Я к вам с душой, а вы мне калькулятором в лицо тычете. Значит так. Я список оставила. Юбилей в субботу. У вас неделя. Надеюсь, у моего сына хватит совести не опозорить мать перед людьми.
Она встала, поправила безупречную укладку и, не прощаясь, направилась в прихожую. Андрей вскочил, чтобы помочь ей одеться, но она отстранилась, всем своим видом показывая глубину нанесенной обиды.
Когда за ней захлопнулась дверь, на кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Андрей вернулся, сел на стул и обхватил голову руками.
– Кать, ну может, правда... ну займем у кого–нибудь? – глухо сказал он. – Это ж мама. Она всем уже растрепала про этот юбилей. Если мы откажем, она нас проклянет. Ты же знаешь ее характер.
– Знаю, – ответила я, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. – И знаю, что будет дальше. Мы потратим деньги, я угроблю здоровье на кухне, а на празднике она будет сидеть королевой, принимать похвалы и рассказывать, как ей повезло с сыном, а про меня скажет: «Ну, салатик вроде ничего, хотя я соли кладу меньше».
– Ну потерпи, один вечер, – взмолился Андрей. – Я помогу. Картошку почищу.
– Андрюша, – я подошла к нему и положила руку на плечо. – Дело не в картошке. Дело в том, что нас используют. Твоя мама хочет праздник за наш счет, чтобы пустить пыль в глаза дальним родственникам. А Лариса палец о палец не ударит, но будет сидеть за столом и критиковать мои блюда. Я устала быть удобной, Андрей. У меня тоже есть спина, и она тоже болит после смены.
– И что ты предлагаешь? – он поднял на меня испуганные глаза. – Сказать ей «нет»?
– Именно. Или предложить компромисс.
На следующий день я взяла инициативу в свои руки. Я понимала, что Андрей не сможет жестко поговорить с матерью – его воспитывали в чувстве вины тридцать пять лет. Позвонив Валентине Петровне, я предложила альтернативу: мы оплачиваем хороший ресторан для нее и самых близких – нас, Ларисы и ее, так и быть, тети Любы. Пять–шесть человек. Без готовки, без грязной посуды, красиво и чинно. Но бюджет ограничен двадцатью тысячами.
В трубке повисло молчание, а потом разразилась буря.
– Ты меня загнать в рамки хочешь?! – кричала свекровь так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха. – Ты кто такая, чтобы решать, кого мне звать на мой праздник?! Ресторан... Знаю я эти ваши рестораны, порции с гулькин нос, а денег дерут! Я хочу домашнего уюта! Я хочу, чтобы люди видели, какой у сына дом! Ты просто ленивая, Катя! Тебе лень для матери постараться!
– Валентина Петровна, у меня нет возможности готовить на тридцать человек. И бюджета такого нет.
– Значит, найдите! – рявкнула она. – Андрей мужик или кто? Пусть кредит возьмет! Люди на свадьбы берут, а тут юбилей матери! Бессовестные!
Она бросила трубку. Вечером того же дня мне позвонила Лариса.
– Кать, ну ты чего там устроила? – капризно протянула золовка. – Мама плачет весь день, давление двести. Неужели тебе трудно? Мы же семья. Я вот уже платье купила, красивое, в пол. Думала, пофоткаемся у вас в интерьере, у вас свет хороший. А ты все портишь.
– Лариса, – спокойно ответила я. – Если ты хочешь праздник для мамы, давай так: я даю продукты на салаты, а ты готовишь горячее. Язык заливной, кстати, мама очень хотела. Возьмешься?
– Ты же знаешь, я готовить не умею! – возмутилась Лариса. – И вообще, у меня маникюр свежий, я его испорчу. И кухня у меня маленькая. Это ваша обязанность, вы же старшие, богатые.
– Мы не богатые, мы работающие. Разговор окончен, Лариса.
Дни шли, напряжение росло. Андрей ходил чернее тучи. Мать звонила ему каждые полчаса, то рыдая, то угрожая сердечным приступом, то проклиная меня. Он метался меж двух огней, пытаясь угодить всем, но в итоге только раздражал меня своей бесхребетностью.
В четверг, за два дня до «часа Х», Андрей пришел с работы с пакетом из супермаркета. Там лежала банка дешевых шпрот и палка колбасы.
– Это что? – спросила я.
– Ну... мама звонила, – он отвел глаза. – Сказала, что гостей она уже пригласила, отменять поздно. Сказала, что приедет в субботу к нам с продуктами, раз мы такие жадные. Попросила хоть стол разложить и скатерть погладить.
– С какими продуктами?
– Ну... она пенсию получила. Купила там чего–то. Кать, ну не выгоним же мы их?
Я поняла, что это ловушка. Она приедет с килограммом картошки и банкой огурцов, сядет на диван и скажет: «Ну, хозяйка, накрывай, гости через час». И мне придется, сгорая от стыда и паники, метаться, доставать что есть в морозилке, бежать в магазин, тратить свои деньги, лишь бы не опозориться перед тридцатью незнакомыми людьми в моем собственном доме. Это была манипуляция высшего уровня.
– Хорошо, – сказала я очень тихо. – Пусть приезжают.
Андрей просиял. Он подумал, что я сдалась.
– Ты лучшая! Я знал, что ты поймешь! Я маме сейчас позвоню, обрадую!
Субботнее утро началось рано. Я встала, приняла душ, тщательно уложила волосы и сделала макияж. Потом надела джинсы и свитер, собрала небольшую спортивную сумку. Андрей, который еще валялся в постели, лениво приоткрыл один глаз.
– О, ты уже встала? Молодец. Мама к двенадцати обещала быть. Я сейчас тоже встану, помогу пыль протереть.
– Я ухожу, Андрей, – сказала я, застегивая сумку.
– В магазин? – не понял он. – Купи хлеба побольше, батонов пять, там бутерброды будут.
– Нет. Я ухожу из дома. До вечера. А может, и до завтрашнего утра. Поеду к своим родителям на дачу, они баню топят.
Андрей сел на кровати, сон с него слетел мгновенно.
– В смысле? Какая дача? Сегодня же юбилей! Гости придут!
– Вот именно. Твоя мама пригласила гостей. Твоя мама обещала привезти продукты. Ты обещал помочь. Вот и празднуйте. Квартира в вашем распоряжении. Скатерть я погладила, она в шкафу. Посуда в серванте.
– Катя, ты что, с ума сошла?! – голос мужа сорвался на визг. – Как я один?! Я же не умею готовить! Чем мы кормить людей будем?!
– Ну, мама же сказала, что купила продукты. Сварите картошку. Шпроты откроете. Лариса поможет, у нее маникюр крепкий, гель–лак, ничего ему не будет.
– Это предательство! – заорал он, вскакивая в трусах. – Ты меня подставляешь! Перед матерью, перед родней!
– Нет, Андрей. Это ты меня подставил, когда пообещал маме праздник за мой счет и моими руками, не спросив меня. Я предупреждала: я в этом фарсе не участвую. Я предлагала ресторан – вы отказались. Я предлагала скромный ужин – вы отказались. Вы хотели банкет? Прошу к столу.
Я вышла в прихожую, обулась. Андрей бегал вокруг меня, пытаясь выхватить сумку, уговаривал, угрожал разводом, давил на жалость. Но внутри у меня все перегорело. Я смотрела на него и видела не любимого мужчину, а испуганного мальчика, который боится расстроить мамочку.
– Ключи у тебя есть, – сказала я, открывая дверь. – Постарайтесь не разгромить квартиру. Если что–то сломаете – ремонт за счет Валентины Петровны.
Я уехала. Телефон я отключила еще в лифте.
Этот день я провела чудесно. Мама и папа, узнав о ситуации, сначала ахали, а потом папа сказал: «И правильно, дочка. Нечего на шею садиться. Уважение должно быть взаимным». Мы парились в бане, пили чай с смородиновым листом, жарили шашлыки. Я впервые за долгое время чувствовала себя свободной. Никакой гонки, никакой ответственности за чужие капризы.
Я включила телефон только поздно вечером, когда возвращалась в город. Там было сорок семь пропущенных вызовов. От Андрея, от свекрови, от Ларисы, даже с каких–то незнакомых номеров – видимо, гости звонили. И сотня сообщений. Я не стала их читать.
Когда я вошла в квартиру, там пахло дешевыми сигаретами (хотя у нас никто не курит), прокисшим майонезом и корвалолом. В прихожей было натоптано так, словно прошел табун лошадей. В кухне царил хаос: гора грязной посуды в раковине и на столе, пустые бутылки на полу, пятна на скатерти.
Андрей сидел на кухне, опустив голову на руки. Он был пьян. Увидев меня, он поднял мутный взгляд.
– Ну что, довольна? – спросил он заплетающимся языком. – Опозорила меня. Мать с сердечным приступом. Гости плевались.
– Что ели? – спокойно спросила я, ставя сумку.
– Пельмени варили... – буркнул он. – Лариса в магазин бегала. Нарезку купили, огурцы. Тетя Люба сказала, что такого позора еще не видела. Спрашивали, где хозяйка. Мать сказала, что ты заболела. Головой.
– Отличная версия, – кивнула я. – Главное, правдоподобная. Для них любое проявление самоуважения – это болезнь.
– Мама сказала, чтобы ноги твоей у нее не было. И Лариса сказала, что ты тварь.
– Переживу, – я взяла мусорный пакет и начала сгребать со стола одноразовые тарелки (видимо, мыть нормальные им было лень). – А теперь слушай меня, Андрей. Завтра ты вызываешь клининг. За свой счет. Или берешь тряпку и вылизываешь квартиру сам. Я к этому бардаку не прикоснусь. Это первое.
Андрей смотрел на меня, и в его глазах я видела страх смешанный с уважением. Впервые он видел, что я не просто «удобная Катя», а человек, с которым нельзя так поступать.
– А второе? – спросил он.
– А второе – мы меняем замки. Я не хочу, чтобы твоя мама или сестра приходили сюда в мое отсутствие. Ключи были только у тебя, но я видела, как Лариса крутилась возле твоей сумки в прошлый раз. Я не доверяю им.
– Ты перегибаешь... – начал было он, но осекся под моим взглядом.
Неделю мы жили как соседи. Андрей спал на диване. Свекровь, конечно, не умерла и инфаркт не получила – на следующий день соседка видела ее бодро шагающей на рынок. Но бойкот мне был объявлен тотальный. Меня удалили из всех семейных чатов (какая потеря!), Лариса написала в соцсетях пост про «змею, пригретую на груди», не называя имен, но все поняли.
Однако через месяц произошло странное. Андрей, который сначала дулся и играл в молчанку, начал потихоньку «оттаивать». Он вдруг обнаружил, что деньги, которые мы не потратили на юбилей, все еще лежат на счете. И машину он починил без кредитов. И вечера стали спокойнее – никто не звонил и не требовал отчета, почему мы не приехали копать картошку или везти Ларису в аэропорт.
Свекровь, поняв, что на меня ее манипуляции больше не действуют и я не побегу извиняться с повинной головой и конвертом денег, сменила тактику. Она начала звонить Андрею и жалобно плакать в трубку, но теперь, когда я не брала трубку и не реагировала, Андрею приходилось самому разруливать ее капризы. И ему это очень быстро надоело.
Однажды вечером он пришел с работы, положил передо мной букет моих любимых лилий и сказал:
– Кать, прости меня. Я был идиотом. Ты была права. Они сели на шею, а я и рад везти.
Я обняла его. Я знала, что это не конец войны. Валентина Петровна еще не раз попытается пробить брешь в моей обороне. Будут и обиды, и сплетни за спиной. Я навсегда останусь для них «жадной невесткой» и «главной злодейкой», которая испортила маме праздник.
Но у меня есть муж, который начал взрослеть. У меня есть мои границы, которые я научилась защищать. И у меня есть сэкономленные деньги, на которые мы летом поедем на море. И, честно говоря, роль «злодейки» мне даже понравилась. У злодеек, как выяснилось, нервы крепче и жизнь свободнее.
А юбилей... Говорят, тетя Люба из Тулы до сих пор всем рассказывает, как ела магазинные пельмени на шестидесятилетие заслуженного учителя. Но это уже совсем не моя история.
Вам был интересен этот рассказ? Поддержите канал лайком, подпиской и напишите в комментариях, как бы вы поступили на месте героини.