Нельзя отрицать, что «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына стал одним из самых влиятельных текстов антисталинской пропаганды ХХ века. Но именно пропаганды, а не истории, не документалистики и уж точно не беспристрастного свидетельства. Это произведение, выросшее не из стремления к истине, а из обиды, идеологической ненависти и расчёта на западный резонанс, давно пора рассматривать не как источник знаний о советском прошлом, а как политический манифест, замаскированный под литературу.
Солженицын позиционирует себя как голос миллионов жертв, но на деле он - голос одного человека: гордого, злого, убеждённого в собственной моральной исключительности. Его книга - не реконструкция системы, а монолог обиженного интеллигента, который, оказавшись за решёткой, не смог принять, что его судьба это часть общей трагедии эпохи, а не личное унижение со стороны «зла во плоти».
Одна из главных проблем «Архипелага ГУЛАГа» — грубейшие искажения масштабов репрессий. Солженицын то говорит о «66 миллионах погибших», то намекает, что каждый второй советский гражданин прошёл через лагеря. Эти цифры не просто преувеличены - они сознательно сфабрикованы для шокового воздействия. Архивные данные, ставшие доступны после 1991 года, показывают: за весь период существования ГУЛАГа (1930-1956) в лагерях умерло около 1,6 миллиона человек. Это ужасная цифра, но она не имеет ничего общего с солженицынскими апокалиптическими фантазиями.
Ещё важнее: автор намеренно смешивает категории. Он не различает политзаключённых, уголовников, военнопленных, депортированных народов - всё это сливается в один мрачный поток «жертв сталинизма». Такой подход не помогает понять систему , а демонизирует её. Солженицын упорно игнорирует исторический фон: гражданскую войну, разруху, интервенцию, коллективизацию, угрозу новой войны. Для него советская власть - это чистое зло, возникшее из ниоткуда. Но ГУЛАГ не был придуман Сталиным в пустоте. Он вырос из революционного террора, который практиковали все стороны конфликта - и белые, и красные, и анархисты. И если уж говорить о репрессиях, нельзя делать вид, что до 1917 года в России царила идиллия, а после - сплошной ад.
Автор не хочет понимать, что система была жестокой, но она была продуктом времени, а не злым капризом диктатора. Отказ от контекста превращает книгу в морализаторскую тираду, лишённую исторической глубины.
Да, Солженицын называет своё произведение «художественным исследованием». Но это удобная формулировка для того, чтобы не нести ответственности за факты. Он вольно интерпретирует события, выдумывает диалоги, приписывает мотивы, а затем представляет всё это как «правду очевидца». Между тем, даже среди бывших заключённых находились те, кто считал его рассказы искажёнными - в первую очередь Варлам Шаламов, чьи «Колымские рассказы» по честности, сдержанности и точности оставляют «Архипелаг» далеко позади.
Шаламов не кричал, не обобщал, не морализовал. Он просто фиксировал. А Солженицын - театрализовал. Его стиль - это не свидетельство, а постановка: здесь и ирония, и сарказм, и пафосные тирады о «русской душе», и демонизация «совка». Всё это работает на эмоции, но не на понимание. Не секрет, что Солженицын писал, прекрасно зная, что его книга будет читаться не в СССР, а на Западе. И он адаптировал повествование под ожидания западной аудитории, жаждущей чёрно-белой картины «зла коммунизма».
Отсюда - упрощения, отсюда - демонизация, отсюда - полное игнорирование сложностей советской действительности.
Это не литература правды - это литература для потребления, образец идеологически ангажированный прозы. Это не дань памяти миллионам страдавших - это монумент самому Солженицыну: его гордости, его ненависти, его мессианскому комплексу.