— Если ты сейчас же не отдашь мне деньги за разбитую вазу, я прокляну этот дом! Ты специально толкнула столик! Ты ненавидишь меня и хочешь сжить со свету, чтобы единолично владеть моим сыном! — визгливый голос Раисы Захаровны, казалось, сверлил стены, проникая в самую глубь сознания и вызывая желание спрятаться под кровать, как в детстве.
Марина стояла посреди гостиной, глядя на осколки, рассыпанные по бежевому ламинату. Это было похоже на место преступления, где жертвой пала безвкусная, аляповатая китайская ваза, которую свекровь притащила сегодня утром с пафосом, достойным коронации. «Семейная реликвия», — заявила она тогда, водружая этот кошмар на хрупкий журнальный столик рядом с рабочим местом Марины. «Ей место только здесь, чтобы я могла любоваться, когда буду приходить в гости».
И вот теперь «реликвия» лежала в руинах. А вместе с ней рушился и хрупкий мир в семье, который Марина пыталась склеить последние три года.
— Раиса Захаровна, — Марина старалась говорить спокойно, но голос дрожал от обиды и адреналина. — Я сидела за компьютером. Я работала. Я даже не вставала с кресла, когда вы сами подошли к столику, чтобы поправить салфетку. Я видела краем глаза, как вы задели её локтем.
— Я?! — свекровь картинно схватилась за сердце, закатив глаза так, что остались одни белки. — Ты смеешь обвинять меня, пожилую женщину, мать твоего мужа, в клевете? У меня координация как у снайпера! Я в молодости гимнастикой занималась! А ты... ты просто завистливая, неуклюжая медведица! Ты знала, сколько стоит эта ваза? Ты знала, что это подарок моего покойного дедушки, графа?!
Про «графа» Марина слышала впервые. В прошлый раз дедушка был героем-летчиком, а до этого — директором завода. Родословная Раисы Захаровны менялась в зависимости от того, какой аргумент требовался в споре. Но сейчас выяснять генеалогические корни было некогда.
— Я не толкала стол, — твердо повторила Марина. — И платить за то, что вы сами разбили, я не буду.
— Ах так? — Раиса Захаровна вдруг перестала изображать сердечный приступ и хищно прищурилась. — Ну погоди. Сейчас придет Сережа. Уж он-то знает, кто в этом доме лгунья. Он знает, как ты меня ненавидишь. Я ему еще неделю назад говорила, что у тебя глаза недобрые, когда я про наследство заикнулась. Вот и подтверждение!
В замке повернулся ключ. Марина вздрогнула. Обычно приход мужа вызывал у неё радость, предвкушение уютного вечера. Но в последнее время звук открывающейся двери стал вызывать тревогу. Сергей, её любимый Сережа, всё больше превращался в эхо своей матери. Он словно попадал под гипноз, стоило Раисе Захаровне переступить порог их квартиры.
— Мам, Марин, я дома! — голос Сергея звучал бодро, но осекся, как только он вошел в комнату и увидел картину погрома.
Раиса Захаровна мгновенно сменила позу. Из разъяренной фурии она превратилась в скорбную статую. Она опустилась на диван, закрыла лицо руками и издала звук, похожий на стон раненого зверя.
— Что случилось? — Сергей переводил взгляд с осколков на жену, потом на мать. — Мама, почему ты плачешь? Марина, что здесь произошло?
— Ох, сынок... — простонала свекровь, не отнимая рук от лица. — Горе-то какое... Память... Единственная память от дедушки... Разбила... Вдребезги...
— Кто разбил? — Сергей нахмурился, и Марина увидела в его глазах тот самый холодный огонек, который появлялся каждый раз, когда мать начинала жаловаться.
— Она! — Раиса Захаровна резко выпрямилась и указала пальцем на Марину, словно прокурор на суде. — Твоя жена! Я просто стояла рядом, любовалась узором, а она как вскочит, как толкнет стол со злости! Закричала: «Надоели твои старые черепки!» и бах!
Марина опешила от такой наглой лжи. У нее перехватило дыхание.
— Сережа, это неправда! — выкрикнула она. — Я работала! У меня отчет, ты же знаешь. Я даже не вставала! Она сама задела вазу рукавом кардигана, когда тянулась к окну!
— Задела рукавом?! — взвизгнула свекровь. — Кардиган на мне сидит как влитой! Это ты, неуклюжая, вечно всё роняешь! То чашку разбила, то тарелку! У тебя руки не из того места растут! Сережа, она это специально. Она мне мстит за то, что я ей вчера замечание сделала про неглаженые шторы!
Сергей тяжело вздохнул и потер переносицу. Он выглядел уставшим. Ему хотелось ужинать и смотреть футбол, а не разбираться в битой керамике. Но «слезы» матери действовали на него как условный рефлекс.
— Марин, — он повернулся к жене. Голос его стал жестким, официальным. — Ты зачем маму расстраиваешь? Ну разбила и разбила, с кем не бывает. Зачем врать-то? Признайся, извинись, и закроем тему.
— Сережа, ты меня слышишь? — Марина подошла к мужу, заглядывая ему в глаза. — Я. Не. Разбивала. Почему ты веришь ей сразу, не выслушав меня? Почему её слово всегда весит больше моего?
— Потому что мама врать не станет! — отрезал Сергей. — Ей это зачем? Прийти в гости и разбить свою любимую вещь, чтобы тебя подставить? Это бред, Марин. Паранойя. А вот ты могла психануть. Я знаю твой характер. Ты вечно недовольна, когда мама приходит. Вечно лицо кривишь.
— Я кривлю лицо? — Марина почувствовала, как к горлу подступает ком. — Да я её встречаю как родную! Я пироги пеку, я терплю её советы, как мне дышать и как мне жить в собственной квартире!
— В вашей общей квартире! — вставила Раиса Захаровна. — И не смей попрекать меня куском хлеба! Я сына вырастила, ночей не спала! А ты... Ты должна мне ноги мыть за такого мужа!
— Мама права, — кивнул Сергей. — Квартира у нас общая, в ипотеке. И мама имеет право здесь находиться. И её вещи — тоже. Короче, Марин. Ваза была дорогая?
— Бесценная! — тут же отозвалась свекровь. — Антиквариат! Девятнадцатый век! Мне за неё антиквар в центре города пятьдесят тысяч предлагал, я не продала! Память дороже денег! Но раз уж так вышло...
Она сделала паузу, многозначительно глядя на сына.
— Восстановить её нельзя, — продолжила Раиса Захаровна скорбным голосом. — Душа болит... Но чтобы компенсировать моральный ущерб и потерю семейной ценности... Я думаю, пятьдесят тысяч будет справедливо. Куплю себе путевку в санаторий, нервы подлечу после такого стресса.
Марина застыла. Пятьдесят тысяч? Это были именно те деньги, которые она откладывала полгода на стоматолога. Ей нужно было ставить имплант, она терпела боль, экономила на обедах, брала подработки. Сергей знал об этом.
— Пятьдесят тысяч? — переспросила Марина тихо. — Вы хотите, чтобы я отдала вам деньги на зубы? За вашу китайскую подделку?
— Не смей называть реликвию подделкой! — взвизгнула свекровь. — Сережа, ты слышишь, как она меня оскорбляет?!
Сергей поморщился. Сумма ему тоже не понравилась, но спорить с матерью он боялся больше, чем расстроить жену. Мама — это святое. Мама с давлением. Мама обидится и будет звонить всем родственникам, рассказывая, какой у неё сын подкаблучник.
— Марин, ну пятьдесят, конечно, многовато... — начал он неуверенно.
— Ничего не многовато! — перебила Раиса Захаровна. — Сейчас цены какие, ты видел? А нервы мои сколько стоят? Я может, инфаркт получу сегодня! Ты хочешь матери смерти?
— Нет, мам, что ты, — испугался Сергей. — Конечно, не хочу. Марин, — он решительно повернулся к жене. — Отдай деньги.
— Что? — Марине показалось, что она ослышалась. — Сережа, ты в своем уме? Это мои деньги на лечение! Я к врачу записана на вторник!
— Перезапишешься! — рявкнул Сергей. — Зубы подождут. Не умрешь. А мама расстроена. Мы виноваты — мы должны отвечать. Ты разбила вещь — ты и платишь. Это справедливо. Доставай заначку.
— Я не дам ни копейки, — Марина отступила на шаг назад. — Это вымогательство.
— Ах, вымогательство?! — Сергей побагровел. — Ты мою мать уголовницей называешь? В моем доме?! Значит так. Или ты сейчас же отдаешь деньги и извиняешься, или... или я не знаю, что я сделаю! Ты меня достала своими принципами!
Раиса Захаровна сидела на диване, сложив руки на груди, и наблюдала за ссорой с едва скрываемым торжеством. Её глаза блестели. Ей было не жаль вазу. Ей было важно другое — сломать невестку, показать, кто в стае главный, и получить приятный бонус на карманные расходы.
Марина смотрела на мужа, и пелена любви спадала с её глаз, как старые обои. Она видела перед собой слабого, истеричного мужчину, который готов принести жену в жертву настроению своей матери. Он не защищал справедливость. Он покупал свой комфорт за её, Маринин, счет.
— Хорошо, — вдруг спокойно сказала Марина. Внутри у неё стало пусто и холодно. Решение пришло мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем. — Я заплачу. Но только если это действительно антиквариат.
— Конечно, антиквариат! — воскликнула свекровь. — Я же сказала!
— Тогда покажите осколки, — Марина подошла к куче керамики. — На дне должно быть клеймо. Если это девятнадцатый век, там будет знак мастера.
— Нечего там смотреть! — засуетилась Раиса Захаровна, пытаясь загородить собой осколки. — Ты еще будешь экспертизу проводить? Ты мне не веришь?
Но Марина уже наклонилась. Ловким движением, опередив грузную свекровь, она подняла самый крупный осколок — донышко вазы.
— Не смей! — визгнула свекровь, пытаясь выхватить черепок.
Но было поздно. Марина перевернула керамику. На грязно-белом, шероховатом основании красовалась четкая, синяя печать, которую невозможно было спутать ни с чем: «MADE IN CHINA. Microwave Safe». И ценник, который, видимо, забыли отклеить или плохо соскребли: «350 руб. Распродажа».
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Сергей, стоявший над душой с требованием денег, уставился на надпись. Его рот приоткрылся.
— Мам? — спросил он растерянно. — Это что?
Раиса Захаровна побагровела. Краска залила её лицо от шеи до корней крашеных волос.
— Это... это подделка! — нашлась она. — Это они специально наклеили! Антиквары! Чтобы... чтобы через таможню провезти! Да! Это конспирация!
— Мама, тут написано «для микроволновки», — голос Сергея дрогнул. — В девятнадцатом веке не было микроволновок.
— Ты что, веришь этой бумажке больше, чем родной матери?! — Раиса Захаровна пошла ва-банк, включив сирену на полную мощность. — Ты предатель! Ты такой же, как она! Вы сговорились! Вы наклеили это, пока я не видела!
Марина медленно выпрямилась, держа злополучный осколок как улику.
— Триста пятьдесят рублей, — произнесла она четко. — Вы пытались украсть у меня пятьдесят тысяч рублей за вещь, которая стоит триста пятьдесят. Вы хотели лишить меня лечения. Вы оклеветали меня. И ты, Сережа, стоял и требовал, чтобы я отдала ей всё, что у меня есть.
— Марин, ну мама просто ошиблась... — забормотал Сергей, мгновенно сдуваясь. Он увидел доказательство, но привычка оправдывать мать была сильнее логики. — Ну, может, её саму обманули... Она старый человек... Зачем так жестко? Не надо про воровство...
— Ошиблась? — Марина горько усмехнулась. — Нет, Сережа. Она не ошиблась. Она знала. И ты знаешь, что она знала. Но ты всё равно пытаешься её выгородить. Ты готов позволить ей грабить меня, лишь бы она не кричала.
— Да как ты смеешь! — взревела свекровь, понимая, что теряет позиции, и переходя в атаку отчаяния. — Вон из моего дома! Чтобы ноги твоей тут не было! Я не позволю оскорблять мать!
— Это не твой дом, — тихо сказала Марина.
— Что?! — задохнулась Раиса Захаровна. — Это дом моего сына! А значит, и мой!
— Сергей, — Марина повернулась к мужу. — Скажи ей. Или мне сказать?
Сергей опустил глаза. Он переминался с ноги на ногу, как двоечник у доски.
— Квартира оформлена на Марину, мам, — пробурчал он себе под нос. — Ипотеку платит она со своего счета. Я только... на ремонт добавлял.
Это был удар ниже пояса. Раиса Захаровна знала, что сын живет у жены, но в своей реальности она давно переписала эту квартиру на себя.
— Ах вот как... — прошипела она. — Значит, вы меня выгоняете? Из-за какой-то вазы?
— Не из-за вазы, — Марина подошла к столу, где лежал её телефон. — А из-за лжи. И предательства. Сережа, я устала. Я три года пыталась быть хорошей. Я терпела, молчала, проглатывала обиды. Но сегодня... сегодня ты показал, что для тебя важнее. Ты готов был лишить меня здоровья ради каприза матери. Ты мне не муж. Ты её сын. И только.
— Марин, ты чего начинаешь? — испугался Сергей, делая шаг к ней. — Ну погорячились, ну с кем не бывает? Мама извинится... Мам, извинись!
— Я?! Извиняться перед этой?! — фыркнула Раиса Захаровна, гордо вскинув голову. — Никогда! Лучше умру!
— Вот видишь, — Марина грустно улыбнулась. — Выбора нет. Я не хочу так жить. Я хочу, чтобы в моем доме было спокойно. Я хочу, чтобы меня любили, а не использовали как банкомат и грушу для битья.
Она посмотрела на мужа долгим, прощальным взглядом. В этом взгляде было столько боли и разочарования, что Сергей невольно отшатнулся.
— Собирай вещи, Сережа. И маму свою забирай. Прямо сейчас.
— Ты... ты меня выгоняешь? — Сергей не верил своим ушам. — Куда? На ночь глядя?
— К маме, — пожала плечами Марина. — У вас же такие теплые отношения. Вот и живите вместе. А я хочу побыть одна. И полечить зубы. На свои деньги.
— Ты пожалеешь! — заорала Раиса Захаровна, хватая сумку. — Ты приползешь к нам на коленях! Кому ты нужна, разведенка!
— Может быть, — согласилась Марина. — Но зато я буду спать спокойно. И никто не будет бить посуду в моем доме.
Сергей пытался что-то сказать, пытался давить на жалость, на «мы же семья», но Марина была непреклонна. Она словно превратилась в камень. Она молча наблюдала, как муж, ругаясь и швыряя вещи, собирает сумку. Как свекровь проклинает её до седьмого колена, попутно прихватывая со стола конфеты из вазочки (видимо, в счет морального ущерба).
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире стало тихо. Невыносимо, оглушительно тихо. Марина опустилась на пол, прямо рядом с осколками. Она взяла в руки черепок с надписью «MADE IN CHINA».
Слезы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули потоком. Но это были не слезы горя. Это были слезы облегчения. Словно нарыв, который мучил её годами, наконец-то лопнул. Больно, грязно, неприятно, но теперь начнется заживление.
Она посмотрела на освободившуюся полку. Там было пусто. И в этой пустоте было столько свободы, столько воздуха, что у Марины закружилась голова.
Она достала телефон и открыла приложение банка. Пятьдесят тысяч были на месте. И квартира была на месте. И она, Марина, была цела.
— Спасибо, китайская ваза, — прошептала она в тишину, улыбаясь сквозь слезы. — Ты стоила своих триста пятьдесят рублей. Ты спасла мне жизнь.
Она встала, взяла веник и начала сметать осколки. Вместе с керамической пылью она выметала из своей жизни манипуляции, страх и нелюбовь. Завтра будет новый день. И в субботу она пойдет к врачу. А потом... потом она купит себе новую вазу. Красивую. Свою. И никто не посмеет её разбить.