Планёрка оказалась именно такой, какой он её и представлял, едва услышав это слово.
Небольшой кабинет с длинным столом, накрытым зелёной клеёнкой. С одной стороны — кульманы, с другой — шкаф с папками, наверху — коврик с оленями. На стене под портретом министра связи — перекидной календарь: «Июнь 1976». Красным кружочком обведено сегодняшнее число.
У стола — человек восемь. Алексей ещё в дверях машинально отметил по «породам»: вот, наверняка, технолог, вот, по виду, снабженец, вот — программист, типичный, с небритой физиономией и сигаретой «Ява» за ухом. В конце стола — Седых, перед ним стопка бумаг, карандаш, пепельница.
— Так, товарищи, — начал Седых, когда Алексей сел на свободный стул ближе к углу. — Времени мало, план большой, людей… — он оглядел присутствующих, — как всегда.
Он говорил минут десять: про сроки по БВП‑1, про замечания из министерства, про дефицит К155ИЕ7, который «снова не дали, потому что у них там какой‑то приоритет», про отдельный выговор за перерасход электропайки.
Алексей слушал вполуха, поглядывая на людей.
Рядом сидел крупный мужчина в потёртом пиджаке. Лицо красноватое, с сеткой мелких морщин, руки широкие, с белыми шрамами от ожогов и чуть желтоватыми ногтями. Он сидел, упершись локтями в стол, и, казалось, физически подпирал собой всё это КБ.
— Иван Михайлович, — представил его Седых, когда дошло до дел. — Наш главный конструктор. По БВП — всё через него.
Михалыч коротко кивнул, без улыбки.
Чуть дальше, у самого окна, сидела девушка в очках в толстой роговой оправе. Волосы собраны в строгий пучок, из которого уже выбивались тонкие пряди. Перед ней лежала аккуратная стопка листов с нарисованными от руки схемами, карандаш подточен идеально. Она держалась прямо, почти по‑военному, но время от времени поправляла очки нервным движением.
— Ветрова Любовь, — добавил Седых. — Схемотехник. По платам и разводке.
Люба подняла глаза, слегка кивнула Алексею и тут же вернулась взглядом к своим листам.
С другой стороны стола сидел лохматый парнишка в свитере грубой вязки, вечно сползающем с одного плеча. Пальцы чёрные от канифоли.
— Птицын, Саша, техник, — пробурчал Михалыч, будто оправдываясь за юный возраст помощника. — Всё, что паяется и ломается — это к нему.
Птицын усмехнулся, кивнул. В глазах — тот самый блеск, который Алексей помнил у себя в девятнадцать.
Ближе к дверям, с блокнотом и толстой папкой на коленях, сидела ещё одна женщина — лет тридцати пяти, с идеально уложенными волосами и строгим взглядом поверх очков. Она не спорила и почти не участвовала в разговоре, только иногда задавала уточняющие вопросы: «Это куда — в отчёт или в протокол совещания?».
— Наталья Сергеевна, — пояснил Седых. — Документация, ТЗ, отчётность. Всё, что касается бумаги — через неё. Без неё вы, Морозов, далеко не уйдёте.
«Это мы ещё посмотрим, кто без кого далеко уйдёт», — машинально подумал Алексей, но вслух, разумеется, ничего не сказал.
Седых ещё раз обвёл всех взглядом.
— Значит так. По БВП‑1: товарищ Морозов — у нас теперь ведущий. — На слове «ведущий» Михалыч чуть заметно шевельнул бровью. — Все вопросы по логике — к нему. Иван Михайлович, возьмите его под руку, проведите по хозяйству, покажите, что Фролов успел натворить. Любовь, вы тоже подключайтесь. Александр, будете руками. Наталья Сергеевна, подготовьте, пожалуйста, выписку из ТЗ и материалы по прошлым согласованиям. Чтобы товарищ Морозов не сказал потом, что мы его «без ТЗ на объект загнали».
— А без ТЗ у нас и мышь не родится, — сухо заметила Наталья Сергеевна, делая пометку в блокноте.
Седых удовлетворённо кивнул, закрыл блокнот.
— Всё. На этом планёрку по БВП заканчиваем. Остальные — не разбегаться.
Когда все загрохотали стульями, Михалыч поднялся неторопливо, как человек, привыкший, что его не подгоняют, и кивнул Алексею в сторону двери.
— Пойдёмте, Алексей Николаевич, — сказал он. — Покажу вам нашу радость.
* * *
Коридор за кабинетом начальника был тем самым советским коридором, который Алексей помнил ещё по студенческим практикам — длинный, с линолеумом, затёртым до полублеска, с гвоздями там, где покрытие пытались прикрепить обратно, и с трубами отопления, уходящими в стены.
По потолку тянулась труба с электрическим кабелем, в углу на стуле дремал вахтёр, прижав к груди «Правду». Из открытых дверей тянуло то запахом канифоли, то машинным маслом, то столовской котлетой.
— Это всё — наш второй этаж, — буркнул Михалыч, не оборачиваясь. — Конструкторская, лаборатория, макетная. В третьем корпусе — уже цеха. Их мы вам потом покажем, если доживём.
Голос у него был низкий, чуть сиплый, с тем характерным хрипом человека, который много лет дышал паяльным дымом.
— Слышал, вы из «Авроры», — вдруг сказал он, всё так же глядя вперёд. — Там у вас, говорят, всё по‑современному. Лампы уже не в ходу, одна логика.
«В моей „Авроре“ вообще была только переписка HR с кадровиками, — мелькнула хищная мысль. — А логика была на уровне „сделайте нам дёшево и вчера“». Но тут Алексей был вынужден подстроиться под биографию своего «предшественника».
— Автоматика, — уклончиво ответил он. — Датчики, реле, немного логики на К155. Особой экзотики не было.
— Ну и слава богу, — хмыкнул Михалыч. — А то сейчас пошла мода: «микро‑про‑цессоры» им подавай. — Он проговорил слово по слогам, с лёгким презрением. — Вчера ещё лампочки считать не умели, а уже всё в один камень хотят запихать. Потом этот камень треснет — и что? В помойку всё изделие?
Алексей удержался от улыбки.
В его двадцать первом веке уже давно никто не говорил «камень» про микросхему всерьёз, разве что в шутку. Здесь же это было буквальное ощущение: кристалл как единственный, безальтернативный кусок логики. Сломался — умер.
— У нас по БВП‑1 никакого микропроцессора и не планировалось, — мирно сказал он. — Всё честно, на 155‑й.
— И правильно, — одобрил Михалыч. — Железо должно быть… — он поискал слово, — ощутимое. Чтобы ты по схеме видишь — вот тут у тебя НАНД, вот тут счётчик, вот тут триггер. А не как сейчас: чёрная коробка, а внутри чёрт‑те что.
Они свернули в боковой коридор. На двери висела табличка «КБ‑3. Лаборатория вычислительных средств». Под табличкой — свежая стенгазета с подписью «Кружок технического творчества при ДК „Электронмаш“ приглашает…».
— Здесь, — сказал Михалыч и толкнул дверь.
* * *
Лаборатория была поменьше конструкторской, но плотнее набита железом.
По одной стене — стеллажи с макетами: серые ящики с торчащими платами, какие‑то платы в рамках, разобранные приборы. По другой — рабочие столы, на которых стояли осциллограф, паяльные станции, электрические измерительные приборы с большими стрелочными шкалами.
В воздухе висел стойкий запах флюса и чего‑то ещё — то ли лака, то ли старой резины.
У одного из столов, над платой, стоял, согнувшись, Птицын. В руке — паяльник, изо рта торчала непотушенная «Прима». Рядом, с блокнотом, стояла Люба. Она что‑то быстро записывала, время от времени кивая на плату.
— Не курят у нас, Александр, над платами, — без всякой угрозы, просто как факт, произнёс Михалыч, и Птицын вздрогнул, нервно вытащил сигарету изо рта.
— Я же… я только на секунду, Иван Михайлович, — пробормотал тот, гася окурок о край пустой консервной банки.
— Секунда у тебя будет, когда всё работать будет, — отрезал Михалыч. — Знакомьтесь. — Он слегка подтолкнул Алексея вперёд. — Это Морозов Алексей Николаевич, наш новый ведущий по БВП‑1. Из «Авроры». — В голосе прозвучала такая интонация, будто он представлял не живого человека, а какую‑то модель оборудования: «а это — наш новый осциллограф».
Люба подняла голову. Вблизи она выглядела чуть моложе, чем за столом планёрки. На переносице — лёгкий след от постоянно сползающих очков.
— Любовь Ветрова, инженер‑схемотехник, — чётко представилась она, как на комсомольском собрании. — Очень приятно.
— Взаимно, — ответил Алексей. — Я уже вчера видел ваши схемы… — он кивнул на аккуратно разложенные рядом листы. — Там всё очень аккуратно.
Люба чуть заметно покраснела, но взгляд остался деловым.
— Это мы тут пытались к БВП‑1 блок ввода‑вывода пристроить, — сказала она. — Чтобы можно было индикаторы менять. Фролов считал, что это «нецелесообразно». — Последнее слово она произнесла с такой точностью, что было понятно: цитирует.
— Вот, кстати, про Фролова, — перебил Михалыч. — Любовь, покажи товарищу Морозову наше счастье. А то он пока всё только на бумаге видел.
Люба кивнула, отложила карандаш и жестом пригласила Алексея к стеллажам.
* * *
«Наше счастье» стояло на среднем стеллаже, на уровне груди.
Серый металлический ящик формата «чемодан», сантиметров сорок в ширину. Сверху — ряд семисегментных индикаторов под мутным пластиком. Спереди — квадратная шахта из пластмассы под будущую клавиатуру, пока пустая. Сбоку торчал силовой разъём и ещё один, многоконтактный, под что‑то, что пока не придумали.
Люба взяла ящик осторожно, но уверенно, как человек, который уже раз десять его таскал, поставила на рабочий стол и сняла верхнюю крышку.
Внутри оказалась одна‑единственная плата, целиком заполнявшая дно корпуса. Зелёный текстолит, дорожки змейкой, поперёк — грядки чёрных корпусиков К155, между ними — резисторы, конденсаторы, термопредохранитель на проводе.
К верхнему краю платы плотной гребёнкой были припаяны семисегментные индикаторы, обращённые «лицом» к смотровому окну. Никаких шлейфов, никаких разъёмов — индикатор был частью платы.
«Монолит, — отметил про себя Алексей. — Красиво с точки зрения минимизации проводов. Ужасно с точки зрения обслуживания».
— Это макет, — сказала Люба. — Рабочий, в принципе. Вот эта часть — сумматор, — она показала чуть левее центра, где симметричный рисунок из К155ЛА и ЛЕ загибался дугой. — Здесь — счётчики на ИЕ7. А вот это… — она ткнула карандашом в ритмично повторяющиеся блоки — дешифраторы ИД1 на индикатор.
— А клавиатура? — спросил Алексей.
— Должна быть вот здесь, — Люба показала в правый угол. — Фролов хотел сделать её на диодной матрице прямо на этой же плате. Но пока он рисовал, у нас размеры корпуса поменяли, а всё уже было согласовано. — Она поджала губы. — Пришлось плату подрезать, а матрицу перенести на проводах.
Алексей присмотрелся к краю платы — действительно, было видно, как по слою лака проходит линия, где текстолит аккуратно отпилили и поверх залуженной кромки припаяли гроздья проводов, уходящих к пустой шахте клавиатуры.
«Классика, — подумал он. — Сначала всё рисуем впритык, потом корпус нам меняют, и мы начинаем пилить плату. А потом удивляемся, что всё ломается».
Где‑то в глубине памяти всплыло первое знакомство с «БК‑0010», уже в конце восьмидесятых. Там тоже всё было монолитно: и процессор, и память, и видео — на одной плате, закрытой сверху крышкой. Если что‑то вылетало, ремонт превращался в пляски с шаманским бубном и феном. Тогда он был подростком и считал это нормой. Сейчас — смотрел иначе.
— Работает? — спросил он.
— В какой‑то степени, — честно ответила Люба. — Показывает, считает, но только простые вещи. Табличные формулы… — она чуть усмехнулась, — пока не очень. Мы по ним только один цикл храним — на этаких микросхемках… — она поискала взглядом, — вот, К155ТМ2, триггеры. — Она ткнула в плотный квадрант платки. — Там восемь шагов последовательности. Фролову казалось, что «для домоуправления достаточно».
Восемь шагов.
В его детстве, на «Электронике МК‑61», можно было записать до сорока двух шагов программы. И этого уже хватало, чтобы на коленке гонять какую‑то физику. Здесь же им предлагали для «табличных формул» восемь шагов — по сути, один сложный пример и всё.
— Восемь — маловато, — мягко сказал Алексей. — Хотя бы тридцать два…
— Я тоже говорила, — вздохнула Люба. — Но у нас по ТЗ требование «не менее восьми». А больше — это уже, как сказал Иван Михайлович, «излишества» и «несогласованные функции».
Она говорила без злобы, просто как факт жизни.
Алексей провёл пальцем по краю платы. На стыке текстолита и корпуса была едва заметная грязная полоска, как от копоти. Наверное, плату уже не раз доставали, включали, что‑то горело — он знал этот след.
— Сколько таких макетов? — спросил он.
— Три, — ответила Люба. — Один — вот этот, почти рабочий. Второй — в шкафу, без индикаторов. Третий — в макетном цехе, там Валера корпус ковыряет. — Она чуть улыбнулась. — Валера у нас художник по железу. Говорит, стыдно такую морду людям показывать, ужасно всё кривое.
Алексей кивнул.
— Понятно. А блоки у вас отдельно не делались? — спросил он, указывая карандашом на разные части платы. — Ну, там, блок индикации, блок клавиатуры, арифметический блок…
Люба чуть удивлённо взглянула.
— Нет, — сказала она. — У нас же не мини‑ЭВМ. Прибор бытовой, маленький. Один блок — одна плата.
«Ага, — хмыкнул про себя Алексей. — „Бытовой“ — значит, монолитный и одноразовый. Логика железная: ломается — выбрасываем. Только это же СССР, ребята. Тут выбросить целый прибор — это чуть ли не преступление».
Он осторожно взял плату за края и приподнял. Снизу ничего необычного — те же дорожки, пара перемычек, следы доработок. Никаких разъёмов, никаких штырьков для подключения ещё чего‑то.
— Иван Михайлович говорил, что вы пытались блок индикации вынести? — спросил он.
Люба кивнула, бросив быстрый взгляд в сторону двери, за которой ходил Михалыч.
— Я думала… — она чуть понизила голос. — Если вынести индикаторы на отдельную плату и соединить через разъём, можно было бы потом сделать вариант с другой индикацией. Ну, там, ИВ‑ки или вообще ВКУ, когда… если… — Она запуталась в собственных «если», махнула рукой. — Но Иван Михайлович сказал, что тогда будет «лишняя номенклатура плат», а у нас и так снабжение ругается.
Алексей улыбнулся краем губ.
— Понятно, — сказал он. — Лишние платы — зло. Лишние провода — зло. Лишний разъём — двойное зло.
Люба посмотрела на него с лёгкой тревогой, не разобравшись, смеётся он или серьёзен.
— А вы как бы… сделали? — тихо спросила она. — На «Авроре»?
— На «Авроре» мы бы, — он на секунду задумался, подбирая выражения помягче, — сперва развели всё узлами. Отдельно арифметика, отдельно управление, отдельно индикация с клавиатурой. Между ними — одна нормальная шина. Чтобы потом, если министерство вдруг передумает и скажет: «давайте нам теперь не восемь разрядов, а двенадцать», — мы не пилили плату пополам, а просто меняли модуль.
Люба задумчиво кивнула. В глазах мелькнул знакомый азарт.
— Шина… — повторила она. — Ну, как у больших машин, что ли?
— Ну, не совсем как у ЕС‑ки, — сказал Алексей. — Но, скажем, общий набор сигналов, по которым все узлы разговаривают. Тогда, — он аккуратно поставил плату обратно, — ваш БВП‑1 перестаёт быть «чужим прибором» и превращается… — он поискал слово, чтобы не сказать «компьютер», — …в небольшую универсальную машинку. Которую можно и бухгалтеру на стол поставить, и школьникам на урок.
Люба снова взглянула на дверь.
— Иван Михайлович скажет, что это «фантазии», — тихо сказала она. — Он боится, что нас Первый отдел за такие слова по головке не погладит.
— Иван Михайлович боится не Первого отдела, — раздался за спиной знакомый хрипловатый голос. — Иван Михайлович боится того, что вы тут всё по‑новому перестроите, а сроки у нас — вчера.
Алексей обернулся. Михалыч стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку и глядя с тем выражением, в котором смешались и усталость, и профессиональное любопытство.
— Так, товарищ Морозов, — сказал он, подойдя ближе. — Уже успели всё раскритиковать?
— Я пока только смотрю, — спокойно ответил Алексей. — Попробуйте сесть в чужую машину и сразу сказать, как она едет. Сначала педали найти надо.
— Педали у всех машин в одном месте, — буркнул Михалыч. — Газ — справа, тормоз — слева. А вы тут мне уже шину какую‑то предлагаете. Шины у нас в цеху, на погрузчиках.
Сказано было ворчливо, но без настоящей злобы. Скорее — как старший мастер шутит над молодым инженером.
— Шина — это чтобы не паять всё заново каждый раз, — не отступил Алексей. — Чтобы один раз сделать нормальную связку узлов и потом её использовать. Чем больше узлов будут похожи друг на друга, тем проще менять.
— У нас для этого ТЗ есть, — отрезал Михалыч. — Там всё написано. Функции, требования, габариты. Мы по ТЗ работаем. По нему и сдаём. Иначе, товарищ Морозов, никакой Первый отдел нам ничего не подпишет. И министерство тоже.
Алексей промолчал пару секунд, прислушиваясь к себе. Внутренний инженер бурчал: «Но можно же…». Внутренний консерватор отвечал: «Спокойно. Они здесь так жили десятилетиями, и просто с порога ломиться — глупо».
— Я не предлагаю менять ТЗ, — наконец сказал он. — Я предлагаю выполнить его так, чтобы потом можно было на этой же базе сделать ещё три прибора. Без нового ТЗ. И без страха перед Первым отделом. — Он выдержал паузу. — Это же хорошо?
Михалыч прищурился.
— Ещё три прибора… — задумчиво повторил он. — Это вы чего? Сразу в серию замахиваетесь?
— Пока — в макет, — мягко ответил Алексей. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: «камень треснет — всё в помойку». А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.
Люба слушала, не мигая, явно наслаждаясь тем, что кто‑то ещё произносит вслух то, о чём они с Сашей, вероятно, шептались над платой.
Михалыч вздохнул, погладил ладонью по краю корпуса.
— В этом НИИ, Алексей Николаевич, так не делают, — наконец сказал он. — У нас как? Пришло ТЗ — мы по нему сделали. Изделие получилось — хорошо. Не получилось — плохо. Тогда пишем объяснительную. А чтобы мы тут заранее кирпичи под другие стены откладывали… — он покачал головой. — Это вы в своих «Аврорах» можете. У нас завод. План. Снабжение. Каждая лишняя дырка в плате — это лишний акт согласования.
«Вот, — сказал себе Алексей. — Наконец‑то прозвучало волшебное: „в этом НИИ так не делают“».
Он улыбнулся — не иронично, а скорее чуть устало.
— Я не прошу вас сразу менять НИИ, — тихо сказал он. — Я прошу позволить мне нарисовать плату так, чтобы в ней было меньше дырок. Не больше. — Он кивнул на макет. — Здесь у вас уже лишние дырки есть, Иван Михайлович. Вон, — показал на отпиленный угол и пучки проводов. — От них потом хуже только. А если мы заранее подумаем, где у нас индикатор, где клавиатура, где арифметика — мы этих дырок избежим.
Михалыч молча смотрел на его палец, на плату, на отпиленный край.
Где‑то в дальнем углу лаборатории тихо щёлкнуло реле, зашипел паяльник. Радио «Маяк» бубнило что‑то про «успешные испытания орбитальной станции „Салют‑5“». Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, что здесь, вокруг одного неказистого макета, крутилась своя маленькая революция.
— Ладно, — наконец буркнул Михалыч. — Теорию вы красиво рассказываете. Посмотрим, как вы её на миллиметровке нарисуете. — Он повернулся к Любе. — Любовь, вы ему все схемы Фролова и наши варианты покажите. Пусть дома почитает. — Потом снова к Алексею. — А вы мне к пятнице сделайте записку. Кратко. Что вы там хотите «оптимизировать». Только без этих своих… как вы сказали… — он поморщился, вспоминая, — «шины». Пишите по‑русски: «соединительная линия».
— Есть, — кивнул Алексей. — «Соединительная линия».
— Вот. — Михалыч чуть смягчился. — А то напишете мне «шину», а мне потом в министерстве объясняй, что мы не автомобили делаем.
Они переглянулись. Для скандала вроде бы поводов могло быть достаточно, но он не произошёл. Каждый остался при своём, но мостик между «старой школой» и «новой» наметился.
* * *
Люба принесла из конструкторской толстую папку с надписью «БВП‑1. Эскизный проект», аккуратно раскрыла на столе. На листах — чертежи Фролова: блок‑схема, функциональная схема, отдельные листы по клавиатуре, индикации, питанию.
— Вот, смотрите, — говорила она, чуть наклоняясь над столом так, что несколько выбившихся из пучка прядей коснулись бумаги. — Здесь управление клавиатурой у него жёстко завязано на счётчики индикации. Если мы захотим добавить режим какой‑нибудь, нам придётся весь этот кусок перепаивать.
Алексей скользил по схемам карандашом, словно пальцем по карте. В его голове параллельно строилась другая, невидимая схема — будущий «Сфера‑80» со своей шиной, регистрами и портами.
— А вот здесь, — он аккуратно зачеркнул воздух над одним из прямоугольников, — можно было бы между клавиатурой и логикой вставить маленький «буферный» блок. Который знает только, какие кнопки нажаты, и даёт наверх код. Тогда, если мы захотим когда‑нибудь вместо этой клавиатуры повесить другую… — он поискал глазами аналогию, — ну, допустим, телетайп, мы просто меняем буферный блок, а верхние схемы трогать не надо.
Люба задумалась.
— Телетайп… — протянула она. — Это как у больших машин: лента, печать?
— Ну… — Алексей пожал плечами. — Это я так, к примеру. По ТЗ у нас, конечно, ничего такого нет. — Он постучал по обложке папки. — Но в ТЗ и про «табличные формулы» было одно слово, а вы уже целый режим придумали.
Она чуть смутилась.
— Это мы… с Евгением, — призналась. — Он говорит, что можно сделать такой способ, чтобы бухгалтер не просто нажимал каждую цифру, а сразу записывал алгоритм. На ЕС ЭВМ это называется «макроопределения». Но… — она опять бросила взгляд в сторону двери, — Иван Михайлович боится, что это «слишком умно» для бытового прибора.
Алексей усмехнулся.
«Слишком умно для бытового прибора» — это было определение примерно всей электроники двадцать первого века.
В памяти всплыла другая картинка: он, школьник, сидит поздним вечером перед «Агатом» в кружке при Дворце пионеров. На столе — серый ящик, сверху — маленький телевизор «Юность» с зелёным фосфором, на экране — BASIC‑интерпретатор. Полчаса назад они с товарищем грузили игру с кассеты, ругаясь на каждый сбой. Сейчас курсор ждёт новой команды.
Тогда его больше всего раздражало не то, что кассета трещит и сбоит, а то, что нельзя было толком сохранить свои программы. Всё «памятью» называлось, а по сути было заложником одного магнитофона и капризной ленты. Одно неверное движение — и час работы в никуда.
«Если уж я сюда попал, — подумал он, глядя на чертежи БВП‑1, — то хотя бы сделаю эту штуку так, чтобы она держала то, что ей доверили. Чтобы бухгалтер или школьник могли включить её и быть уверенными, что вчерашние формулы не умерли из‑за одного конденсатора».
— Давайте так, — сказал он вслух. — Вы мне оставите копию всех этих схем. Плюс ТЗ в рабочем экземпляре. Я дома… — он поправился, — в общежитии вечером посижу, подумаю. Завтра принесу вам несколько вариантов, как разделить это на блоки. Мы не будем писать в документах «новый функционал», не волнуйтесь. Напишем, что «улучшаем ремонтопригодность и унификацию». Это Первому отделу нравится.
Люба улыбнулась, уже открыто.
— Вы прям как Наталья Сергеевна, — сказала она. — Она тоже так умеет: было страшное слово, а станет — «повышение эффективности».
— Потому что это и есть повышение эффективности, — серьёзно ответил Алексей. — Только без страшных слов.
В этот момент в дверь заглянула сама Наталья Сергеевна, как будто её вызвали по имени.
— Что, уже «эффективность» обсуждаем без меня? — язвительно спросила она, но глаза смотрели тепло. — Алексей Николаевич, вот вам выписки по согласованиям БВП‑1. — Она положила на край стола несколько тонких папок. — Тут что министерство уже утверждало, что мы предлагали менять, что нам зарубили. Почитайте на сон грядущий.
— Спасибо, — сказал он. — Без этого никак.
— И не забывайте, — добавила она, уже на пороге, — любое хорошее инженерное решение можно убить дурной формулировкой. И наоборот. — Она поправила идеальную укладку. — Ваша шина, например, может быть «унифицированным каналом связи». А может быть «лишним сложным узлом, не предусмотренным ТЗ». — Она многозначительно выгнула бровь. — Я предпочитаю первый вариант.
Алексей поймал себя на том, что ему стало чуть легче.
Он ещё раз посмотрел на чужую плату, на чужие схемы и чужое ТЗ. Всё это было не его — не он это придумал, не он согласовывал, не он выбивал элементную базу. Чужой прибор. Чужая жизнь.
Но сейчас у него в руках были и папки, и макет, и свежий квадратик миллиметровки. Начерти он на нём всё как есть — получится честный, но безнадёжный калькулятор, обречённый через пару лет пылиться в шкафу.
Начерти он чуть иначе — оставив в нужных местах «щели» — и этот безымянный БВП‑1 мог стать тем самым маленьким шагом, который в его собственном прошлом не был сделан вовремя.
— Что, Алексей Николаевич? — спросила Люба, уловив его задумчивый взгляд. — Нравится?
Он пожал плечами.
— Пока это чужой прибор, — сказал он честно. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: «камень треснет — всё в помойку». А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.
Люба тихо усмехнулась.
— Для меня главное, чтобы он просто заработал, — сказала она. — А уж чей он будет… — она поправила сползшие очки. — Главное, чтобы не министерский.
«Вот с этим, — подумал Алексей, — как раз и придётся жить. Главный враг у нас не логика и не резисторы. Главный враг — ведомственная надпись на крышке».
Алексей собрал папки в аккуратную стопку, засунул под мышку. Плату чужого прибора Люба бережно вернула в корпус, закрыла крышкой и снова поставила на стеллаж, на прежнее место — как инкубатор, в котором лежит ещё не вылупившееся что‑то.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра, — ответила Люба. — Я вам, если хотите, вечером в общагу схемы ещё принесу. У нас там всё равно один этаж.
— Давайте завтра, — мягко отказался Алексей. — А то вы так до утра бегать будете между корпусами. Лучше вы сегодня выспитесь. Нам ещё шину рисовать.
Он произнёс последнее слово вполне серьёзно, и Люба, удивившись, но не споря, кивнула.
Он вышел в коридор, чувствуя под пальцами плотный картон папки с ТЗ, и поймал себя на странном ощущении: будто бы он не только идёт по коридору НИИ «Электронмаш» в июне семьдесят шестого, но и по какой‑то тонкой тропинке между прошлым, которого он не застал, и будущим, которое он уже прожил.
Тропинка была узкая, местами заросшая бюрократическим кустарником и дефицитом деталей. Но инженер в нём упрямо отмечал: «Проходимо. Только аккуратно. И с хорошей схемой».