— Я подаю на развод, — Нина поставила тарелку с недоеденным супом в раковину.
— Ты что, опять того? — Геннадий даже не поднял глаз от телефона. — Сколько раз уже эту песню пела.
— На этот раз всерьёз.
Он фыркнул, продолжая листать новости. Его рубашка была измята, на животе красовалось жирное пятно от вчерашнего ужина. Нина смотрела на него и думала, когда же это началось? Когда она превратилась в невидимку в собственном доме?
— Геннадий, ты меня слышишь?
— Слышу, слышу. Опять тебе что-то приспичило, — он наконец оторвался от экрана. — Может, к подружкам своим сходи, там поплачься? Авось отпустит.
— Мне уже ничего не отпустит, — Нина вытерла руки о передник. — Тридцать два года я живу с тобой. Тридцать два года готовлю, стираю, глажу. А ты хоть раз спросил, как у меня дела?
— Да что ты раздула из мухи слона! — Геннадий махнул рукой. — У всех так. Или ты думаешь, у Петровичей с соседнего подъезда по-другому? Зоя тоже пашет как проклятая.
— Тогда пусть Зоя за тебя выходит замуж.
— Ты чего несёшь-то? — он наконец встал из-за стола, подошёл ближе. — Нинка, ты серьёзно?
Она молча достала из шкафа свою старую сумку, ту самую, синюю, которую он подарил ей двадцать лет назад на годовщину. Начала складывать документы.
— Паспорт, свидетельство о браке, сберкнижка, — перечисляла она вслух.
— Да погоди ты! — Геннадий попытался взять её за руку, но Нина отдёрнула. — Что случилось-то? Я ж ничего такого не сделал!
— Вот именно. Ничего не сделал. Тридцать два года ничего не делал, — она застегнула сумку. — Кроме того, что ел, спал и смотрел свой проклятый телевизор.
— Так я ж работал! Деньги в дом носил!
— Работал, — Нина усмехнулась. — А когда я просила помочь с ремонтом в ванной? Когда мама заболела, и мне нужно было к ней съездить?
— Ну так я ж... у меня дела были...
— Дела, — она прошла мимо него в спальню. — У тебя всегда дела были. А у меня что, жизнь на автопилоте прошла?
Геннадий стоял посреди кухни, почёсывая затылок. Впервые за много лет он не знал, что сказать. Обычно Нина через полчаса успокаивалась, шла на кухню печь пирожки, и всё возвращалось на круги своя. Но сейчас что-то было не так.
— Нинка, давай поговорим нормально, — он пошёл за ней.
— Поговорим? — она обернулась. — О чём нам говорить, Гена? О том, как ты в последний раз забыл мой день рождения? Или как обещал отвезти меня на дачу к сестре, а сам просидел весь день с корешами у гаража?
— Да ладно тебе, — Геннадий присел на край кровати, наблюдая, как жена складывает вещи. — Один раз забыл, с кем не бывает.
— Три года подряд, Гена. Три года подряд, — Нина не оборачивалась, методично укладывая в чемодан свитера. — А потом ты удивляешься, почему я молчу. Знаешь, сколько раз я хотела сказать тебе, что мне больно? Что мне обидно?
— Так надо было говорить!
— Говорила, — она наконец повернулась к нему. — Помнишь, как я просила тебя хоть раз сходить со мной в кино? Ты сказал: "Зачем кино, дома телевизор есть". А когда я попросила съездить на море, ты ответил: "На море денег жалко, лучше на машину отложим".
Геннадий молчал. Он действительно говорил это. Но ведь он же думал о семье, о будущем. Разве это плохо?
— Мы тогда машину купили, — пробормотал он.
— Купили. Только ездишь на ней один. То с друзьями на рыбалку, то в гараж к Серёге. А меня ты последний раз когда-то возил? — Нина села на диван, вдруг почувствовав усталость. — Помнишь нашу свадьбу?
— Конечно помню, — Геннадий оживился. — Мы ж в ресторане отмечали, твоя мама ещё говорила, что ты красивее всех невест в районе.
— А помнишь, что ты мне обещал?
Он задумался, пытаясь вспомнить.
— Ты сказал, что будешь меня каждый день радовать. Что мы будем путешествовать, ходить в театры, — голос Нины дрожал. — Что я буду самой счастливой женщиной на свете.
— Нин, ну я ж старался...
— Старался? — она горько усмехнулась. — В первый год ты ещё цветы приносил. Во второй уже забыл про восьмое марта. А к пятому году я превратилась в прислугу, которая готовит, стирает и убирает.
— Да брось ты! При чём тут прислуга?
— А при том, Гена, что ты меня не видишь. Совсем не видишь, — Нина встала, подошла к окну. — Вот вчера я покрасила волосы. Заметил?
Геннадий напряжённо всматривался в затылок жены.
— Ну... вроде... темнее стали?
— Они были тёмными всегда, Гена. Я их осветлила, — она обернулась. — А позавчера я купила новое платье. Синее, с цветами. Помнишь, ты любил меня в синем?
— Так я ж...
— Молчи. Не заметил, — Нина вернулась к чемодану. — Три недели назад я записалась на танцы. Хотела тебя позвать. Но испугалась, что ты скажешь: "Танцы? В твоём-то возрасте?"
— Я бы так не сказал!
— Сказал бы. Потому что именно это ты говорил, когда я хотела пойти на йогу. И когда я хотела научиться водить машину. И когда я мечтала открыть свой маленький магазинчик цветов, — она закрыла чемодан. — Ты всегда находил причину, почему мне этого не нужно.
Геннадий стоял, не зная, что ответить. Слова жены ударяли, как молот. Он вдруг увидел себя со стороны — грузного мужика в засаленной рубашке, который последние годы только и делал, что работал, приходил домой, падал на диван.
— А помнишь, как мы познакомились? — Нина вдруг улыбнулась. — Ты тогда стихи читал. Смешные такие, неуклюжие.
— Читал, — Геннадий тоже улыбнулся. — Ты ещё смеялась.
— Смеялась. Но это было мило, — она посмотрела на него. — Куда делся тот Гена? Который дарил мне ромашки и говорил, что я похожа на солнце?
— Он никуда не делся, — Геннадий подошёл ближе. — Я просто... устал, наверное. Работа, дела...
— Устал, — Нина покачала головой. — А я не устала? Ты думаешь, мне легко каждый день вставать в шесть утра, готовить тебе завтрак, бежать на работу, потом обратно — и опять за плиту?
— Так я ж не говорю, что тебе легко...
— Тогда почему ты решил, что имеешь право отдыхать, а я нет? — она открыла шкаф, начала доставать его рубашки. — Смотри. Вот эта — твоя любимая. Я её глажу каждую неделю. А вот эта — ты в ней на юбилей к Петровичу ходил. Я пятно от вина три часа выводила.
Геннадий молчал, глядя на аккуратно сложенные вещи.
— А знаешь, что я делаю, когда ты храпишь по вечерам на диване? — Нина села на кровать. — Я сижу на кухне и плачу. Тихо, чтобы ты не услышал.
— Нин... я не знал...
— Конечно не знал. Тебе и не интересно было знать, — она вытерла глаза. — В прошлом месяце мне врач сказал, что у меня начинается депрессия. Я тебе говорила?
— Нет...
— Говорила. Ты сказал: "Ну выпей валерьянки и не выдумывай".
В дверь вдруг позвонили. Резко, настойчиво.
— Кто это ещё? — Геннадий пошёл открывать.
На пороге стояла их дочь Катя с двумя огромными сумками.
— Привет, пап. Можно к вам на недельку? — она протиснулась мимо отца. — С Димкой поругались, выгнала его.
— Катерина, — Нина вышла из спальни. — Опять?
— Ну мам, представляешь, он опять всю зарплату спустил! — дочь плюхнулась на диван. — Обещал на холодильник отложить, а сам купил какую-то приставку для игр!
— Яблоко от яблони, — пробормотала Нина.
— Что? — Катя не расслышала.
— Ничего. Располагайся.
Геннадий стоял в коридоре, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. Дочь пришла со своими проблемами, жена собирается уходить... Он вдруг понял, что всё это — не просто очередная ссора. Это правда конец.
— Мам, а ты чего чемодан собрала? — Катя только сейчас заметила вещи. — Куда это ты?
— От отца ухожу, — Нина спокойно ответила, продолжая складывать документы.
— Как ухожу?! — дочь вскочила. — Мам, ты чего?
— Всё, доченька. Решила, — Нина застегнула молнию на сумке. — Тридцать два года хватит.
— Пап, ты что молчишь?! — Катя набросилась на отца. — Скажи что-нибудь!
— Я... — Геннадий растерянно развёл руками. — Я не знаю, что говорить.
— Вот именно, — Нина прошла мимо них на кухню, начала доставать свои кружки, сковородки. — Ты никогда не знаешь, что говорить. Когда нужно поддержать — молчишь. Когда нужно защитить — прячешься за газету.
— Мам, ну погоди, — Катя пошла за ней. — Может, вы просто устали друг от друга? Съездите куда-нибудь вместе...
— Катюш, — Нина остановилась. — Твой отец последний раз куда-то с семьёй ездил, когда тебе было пять лет. Помнишь то море?
— Помню, — Катя кивнула. — Мы же в Анапе были.
— Вот. А сейчас тебе тридцать. Двадцать пять лет прошло.
Геннадий прислонился к дверному косяку. Он вспомнил ту поездку — Нина счастливая, загорелая, Катька строит замки из песка, он сам молодой, полный сил. Куда всё ушло?
— Хорошо, — он выпрямился. — Я всё понял. Нина, дай мне неделю.
— Зачем? — она даже не оборачивалась.
— Одну неделю. Я докажу, что могу измениться, — в его голосе появилась решимость. — Если через неделю ты всё равно захочешь уйти — я не буду мешать. Даже помогу.
Нина обернулась, внимательно посмотрела на мужа.
— Гена, сколько раз ты уже обещал измениться?
— Знаю. Но на этот раз всерьёз, — он подошёл ближе. — Клянусь.
— Папа прав, мам, — поддержала Катя. — Дайте ему шанс.
Нина задумалась. Она уже почти ушла мысленно, уже представляла новую жизнь. Но что-то в глазах Геннадия заставило её колебаться. Может быть, это была искренность. А может быть, просто тридцать два года совместной жизни не давали так просто повернуться и уйти.
— Одна неделя, — она наконец сказала. — Но если ты хоть раз сорвёшься — я ухожу без разговоров.
— Договорились, — Геннадий выдохнул с облегчением.
Первый день Геннадий встал в шесть утра. Нина услышала шум на кухне и замерла. Неужели?
— Нин, завтрак готов! — его голос звучал непривычно бодро.
Она вышла и остолбенела. На столе стояли тарелки с яичницей, нарезанные помидоры, свежий хлеб. Правда, яичница была слегка подгоревшей, а помидоры порезаны неровно, но это было... это было попыткой.
— Гена, ты...
— Ешь, пока не остыло, — он подвинул ей стул. — И вот, кофе. Правда, не знаю, сколько ложек ты обычно кладёшь...
— Две, — Нина села, всё ещё не веря происходящему. — Две ложки без горки.
Катя вышла из комнаты, зевая.
— Папа готовил? Я что, ещё сплю?
— Заткнись и ешь, — огрызнулся Геннадий, но в глазах его плясали смешинки.
Второй день он пришёл с работы и... начал мыть посуду. Нина сидела на диване, читала журнал, но взгляд её всё время возвращался к мужу. Он старательно тёр тарелки, несколько раз ронял их, ругался вполголоса, но продолжал.
— Гена, может, я...
— Сиди, — он даже не обернулся. — Я справлюсь.
Третий день стал переломным. Геннадий записал жену на массаж в салон, о котором она давно мечтала. Вечером привёз домой букет роз.
— Откуда деньги? — Нина подозрительно посмотрела на цветы.
— Отложил с премии, — он смущённо улыбнулся. — Хотел на новые запчасти для машины, но решил... в общем, тебе нужнее.
Нина взяла букет, вдыхая аромат. Когда в последний раз ей дарили цветы? Пять лет назад? Десять?
На четвёртый день всё рухнуло.
Геннадий пришёл поздно, злой и взъерошенный. Нина уже собрала чемодан обратно — она видела, что это временно, что он не выдержит.
— Где ужин? — он рявкнул с порога.
— А где твоё "добрый вечер"? — Нина не стала ничего отвечать, продолжая складывать вещи.
— Нин, я просто спросил...
— Ты не спросил. Ты потребовал, — она повернулась к нему. — Вот и всё. Четыре дня. Даже недели не прошло.
— Да блин, ну я же устал! Начальник весь день мозг компостировал, потом машина сломалась, я пешком полпути прошёл!
— И что? — Нина взяла чемодан. — У меня каждый день такой. Только я не кричу.
— Нинка, погоди, — он попытался взять её за руку, но она отстранилась. — Я просто сорвался...
— Вот именно. Сорвался. Потому что ты не меняешься, Гена. Ты просто играл роль четыре дня.
— Это неправда!
— Правда, — она прошла к выходу. — Ты не можешь измениться, потому что не хочешь. Тебе удобно так жить.
Тут в дверь позвонили. Катя открыла — на пороге стоял Дмитрий, её муж, с огромным букетом цветов.
— Катюха, прости, — он протянул ей цветы. — Я идиот. Верну деньги, куплю холодильник, обещаю.
— Димка, сколько раз ты уже обещал? — Катя скрестила руки на груди.
— Знаю. Но я правда хочу измениться.
Нина остановилась, глядя на эту сцену. Вот оно — зеркало. Дочь повторяет её жизнь. Тот же бесконечный круг обещаний и разочарований.
— Катя, — она позвала дочь. — Пойдём со мной.
— Куда? — дочь растерянно посмотрела на мать.
— К сестре. У неё две комнаты свободны. Нам хватит.
— Мам, но...
— Или ты хочешь прожить свою жизнь так же, как я? — Нина посмотрела дочери в глаза. — Тридцать лет ждать, что он изменится?
Геннадий стоял, бледный. Он понял, что сейчас решается всё. Не просто его брак — вся жизнь.
— Нина, — он сделал шаг вперёд. — Помнишь, ты спрашивала, куда делся тот Гена?
— Помню. И что?
— Я его убил, — Геннадий сел на стул, вдруг постаревший. — Убил своей ленью, безразличием. Каждый день, когда не замечал тебя, когда отмахивался от твоих просьб — я его убивал.
Нина замерла у двери.
— Но знаешь, что я понял за эти четыре дня? — он поднял на неё глаза. — Я понял, что всё ещё могу быть тем Геной. Просто это чертовски трудно. Потому что я отвык. Отвык заботиться, отвык видеть тебя.
— Гена...
— Я не прошу остаться, — он встал. — Я прошу шанс. Ещё три дня. Если я снова сорвусь — уходи и не оглядывайся. Но дай мне три дня.
Нина посмотрела на чемодан в своих руках, потом на мужа. Катя стояла рядом, не зная, что делать. Дмитрий замер с цветами.
— Три дня, — Нина наконец выдохнула. — Но это последний шанс, Геннадий. Последний.
Она поставила чемодан у двери. Не убрала его. Просто оставила там — как напоминание.
— Катя, — она повернулась к дочери. — Решай сама. Но помни — жизнь одна. И тратить её на ожидание чуда глупо.
Следующие три дня Геннадий не просто старался. Он боролся с собой. Нина видела, как это даётся ему — каждое утро вставать раньше, каждый вечер помогать, не включать телевизор, а разговаривать с ней.
На пятый день он записал их в театр. На шестой — приготовил ужин сам, без её помощи. Пусть пригорело, пусть было пересолено, но он готовил. На седьмой день он просто сидел на кухне и плакал.
— Гена? — Нина вошла, увидела его красные глаза. — Что случилось?
— Я не могу, — он вытер лицо. — Нин, я честно стараюсь, но я не могу. Мне так чертовски трудно. Я злюсь на себя, потому что забываю. Забываю спросить, как у тебя дела. Забываю, что ты любишь кофе с двумя ложками, а не с тремя.
Нина села рядом.
— Но ты стараешься.
— Стараюсь. И понимаю, как тебе было тяжело все эти годы, — он посмотрел на неё. — Прости меня. За всё.
Нина молчала долго. Потом встала, подошла к чемодану у двери. Геннадий замер — она уходит. Он знал, что это случится. Он пытался, но этого недостаточно.
Но Нина не взяла чемодан. Она взяла куртку с вешалки.
— Пойдём, — сказала она.
— Куда?
— Гулять. Как раньше, помнишь? Мы ходили по вечерам в парк.
Геннадий кивнул, быстро надел ботинки. Они вышли на улицу. Была весна, пахло сиренью.
— Знаешь, о чём я думала все эти дни? — Нина шла, глядя прямо перед собой. — Я думала, что легче уйти, чем остаться. Потому что остаться — это значит снова верить. Снова надеяться.
— Я не подведу тебя, — Геннадий взял её за руку.
— Можешь. Сорвёшься через месяц, через год. Но знаешь что? — она остановилась, посмотрела на него. — Я всё равно попробую. Потому что увидела в твоих глазах то, чего не видела давно. Страх. Ты боялся меня потерять.
— Боялся. Боюсь до сих пор.
— И это хорошо. Потому что пока ты боишься — ты будешь стараться, — она улыбнулась. — Но если опять начнёшь считать меня мебелью — чемодан стоит у двери.
Они дошли до скамейки, сели. Геннадий обнял жену за плечи. Она не отстранилась.
— А Катька с Димкой? — спросил он.
— Димка съехал к матери. Сказал, будет доказывать, что изменился, — Нина вздохнула. — Катя осталась у нас. Говорит, подумает.
— Яблоко от яблони, — Геннадий усмехнулся. — Ты же это про меня говорила?
— Говорила. И знаешь что? Может, это и к лучшему. Пусть Димка поучится ценить. Пока не поздно.
Они сидели молча, слушая шелест листьев. Потом Геннадий встал, протянул руке жене.
— Нин, давай начнём сначала? Знакомься, меня зовут Геннадий. Я иногда бываю идиотом, но очень стараюсь измениться.
Нина засмеялась — впервые за много месяцев. Настоящим, звонким смехом.
— Нина. Очень приятно. Я иногда бываю упрямой, но даю вторые шансы.
Они пожали друг другу руки, и это было нелепо, и смешно, и правильно.
Дома их ждала Катя. Увидев родителей вместе, она выдохнула с облегчением.
— Значит, остаёмся? — спросила она.
— Остаёмся, — Нина взяла чемодан и понесла его обратно в спальню. — Но чемодан пока не распаковываю.
Геннадий улыбнулся. Он знал — это будет долгий путь. Но впервые за много лет он был готов его пройти. Потому что альтернатива — пустая квартира и осознание того, что упустил самое важное — оказалась страшнее любых усилий.