Я стояла в прихожей и смотрела на Галину Сергеевну. Она разматывала шарф, аккуратно вешала пальто на плечики, поправляла волосы перед зеркалом. Движения плавные, спокойные. Лицо... лицо было другим.
— Что вы сделали? — голос прорвался сам, хриплый.
Она обернулась. Улыбнулась. Мягко, почти застенчиво.
— Заметила? Я думала, ещё рано. Отёки должны были сойти через неделю, но доктор сказал, что я быстро восстанавливаюсь.
Я молчала. Просто смотрела. Галина Сергеевна выглядела моложе. Намного. Подтянутый овал лица, разглаженная кожа, исчезнувшие морщины у глаз. Она словно откатилась на пятнадцать лет назад.
— Блефаропластика, липофилинг, нитевой лифтинг, — она перечисляла, как список покупок в магазине. — Я так долго собиралась. Знаешь, возраст — это не приговор. Женщина имеет право выглядеть хорошо в любом возрасте.
— Сколько? — я еле выдавила.
— Что сколько?
— Сколько это стоило?
Галина Сергеевна замялась. Отвела взгляд.
— Ну... немало. Но оно того стоило, правда? Посмотри, как естественно. Никакой пластиковости. Доктор — золотые руки.
— Сколько?
— Лена, при чём тут...
— Сколько?!
Пауза. Длинная. Она поджала губы.
— Три миллиона. Ну, три двести, если точно.
Мир покачнулся. Я схватилась за косяк двери.
— Три... миллиона?
— Это клиника премиум-класса. Там всё на высшем уровне. Анестезия, реабилитация, наблюдение...
— Ты хочешь сказать, что отдала три миллиона хирургу?! — я не узнавала свой голос. — Тёма задыхается, а ты лицо купила?
Галина Сергеевна резко выпрямилась.
— Не смей так со мной разговаривать.
— Мы собирали. Всей семьёй. Два года. Откладывали каждую копейку. Вы обещали помочь. Обещали!
— Я и помогла. Сто тысяч внесла, разве нет?
Сто тысяч. Она правда сказала «сто тысяч», стоя передо мной с лицом за три миллиона.
— Нам нужно три миллиона восемьсот на операцию Тёмы. Мы насобирали два семьсот. Вы обещали дать остальное. Помните? Месяц назад, на кухне, вы сказали: «Не волнуйтесь, деньги будут». Мы поверили.
— Я не обещала конкретной суммы.
— Вы обещали помочь!
— И я помогла. Сто тысяч — это немало.
Я смотрела на неё и не понимала. Не понимала, как можно вот так стоять и спокойно говорить эти слова. Как можно оправдываться, когда твой внук задыхается от астмы третьей степени, когда единственный шанс — операция в Израиле, когда время идёт, а мы считаем каждый рубль.
— Где вы взяли три миллиона?
Галина Сергеевна поморщилась.
— Это мои деньги. Я продала дачу.
— Дачу? Ту самую, что Анатолий Петрович вам оставил?
— Мою дачу. Он оставил её мне, значит, я решаю, что с ней делать.
— Вы обещали, что продадите её для Тёмы.
— Я такого не говорила.
— Говорили! При Денисе! Он слышал!
— Денис слышал то, что хотел услышать. Я говорила, что подумаю. И я подумала.
Я почувствовала, как ноги подкашываются. Села прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
— Вы продали дачу... и сделали пластику лица.
— Не только лица. Ещё руки. Видишь? Никаких пигментных пятен.
Она протянула руки, демонстрируя. Гладкая, ровная кожа. Ухоженные ногти. Я смотрела на эти руки и думала о том, как Тёма вчера не мог заснуть. Как хватал воздух ртом, как хрипел, как я сидела рядом и гладила его по спине, шепча: «Потерпи, солнышко, ещё чуть-чуть, мы скоро соберём деньги».
— Тёме шесть лет, — голос мой был тихим, почти безжизненным. — Ему шесть. Он не может нормально дышать. Не может бегать. Не может жить, как другие дети. А вы... вы купили себе молодость.
— Лена, я понимаю, что ты расстроена, но...
— Расстроена?
— Но это моя жизнь. Мне шестьдесят три года. Я всю жизнь работала, растила Дениса одна, экономила на всём. Я имею право потратить свои деньги на себя.
— Когда ваш внук умирает?
Галина Сергеевна вздрогнула.
— Не умирает. Не драматизируй. Астма — это не приговор. Многие живут с астмой.
— Не с такой. Вы же видели заключение врачей. Без операции он не доживёт до подросткового возраста.
— Врачи всегда сгущают краски. Чтобы денег побольше содрать.
Я уставилась на неё. На это чужое, молодое лицо. На холодные глаза.
— Вы правда в это верите?
Она не ответила.
Входная дверь хлопнула. Денис. Я услышала, как он стягивает ботинки, бросает ключи на полку.
— Мам, ты уже дома? Как прошло? — он вошёл в прихожую и замер. Посмотрел на мать. Потом на меня. — Что происходит?
Я молчала. Галина Сергеевна заговорила первой.
— Лена устроила мне сцену. Из-за того, что я привела себя в порядок.
— Привела в порядок? — Денис нахмурился. — Мам, что ты сделала?
— Небольшую коррекцию. Омоложение. Я же говорила, что еду в клинику.
— Ты говорила, что едешь на обследование.
— Ну, и на процедуры тоже.
— Какие процедуры?
Галина Сергеевна вздохнула.
— Пластическая хирургия. Лицо, руки. Ничего страшного.
Денис медленно кивнул. Я видела, как он пытается сообразить.
— И сколько это стоило?
— Денис, это не твоё...
— Сколько?!
— Три миллиона двести тысяч.
Тишина. Долгая, вязкая. Денис стоял и смотрел на мать так, будто видел её впервые.
— Ты продала дачу?
— Да.
— Ту самую, которую... которую ты обещала продать для Тёмы?
— Я не обещала. Я сказала, что подумаю.
— Мама, мы месяц назад сидели на кухне, и ты сказала: «Не волнуйтесь, деньги будут». Ты сказала это, глядя мне в глаза.
— Я сказала, что помогу. И я помогла. Сто тысяч.
Денис закрыл лицо руками.
— Сто тысяч, — повторил он глухо. — Из трёх миллионов ты дала сто тысяч на лечение внука.
— Это мои деньги, Денис. Я вправе распоряжаться ими, как считаю нужным.
— А внук? Он тоже твой.
— Именно поэтому я и дала сто тысяч. Это немалая сумма.
Я встала. Подошла к Денису, взяла его за руку.
— Тёме назначили операцию на двадцатое марта. Через три недели. Если мы не внесём предоплату до конца недели, место отдадут другому пациенту. Следующая возможность — через год. Врачи говорят, он не доживёт.
Денис молчал.
— Скажи ей, — попросила я. — Скажи своей матери, что это неправильно.
Он молчал. Секунду. Две. Десять. Потом медленно разжал мою руку.
— Это её деньги, Лен.
Я опешила.
— Что?
— Папа оставил дачу ей. Юридически — это её собственность.
— Юридически? Денис, речь не о законе. Речь о совести.
— Я понимаю. Но... я не могу требовать от мамы её денег.
— Требовать? Я прошу не требовать. Я прошу тебя объяснить ей, что она сделала.
— Она взрослый человек. Она понимает.
Я посмотрела на Галину Сергеевну. Она стояла прямо, с высоко поднятой головой. Никакого раскаяния. Никакой вины. Только холодная уверенность в своей правоте.
— Ты на её стороне?
— Я не на чьей-то стороне, — Денис устало потёр переносицу. — Я просто... я не знаю, что делать.
— Знаешь. Ты просто не хочешь.
— Лена...
— Твоя мать потратила три миллиона на себя, зная, что эти деньги нужны твоему сыну. Твоему. И ты говоришь, что не знаешь, что делать?
— Это сложнее, чем кажется.
— Нет. Это очень просто. Тёма или она. Выбирай.
Галина Сергеевна вмешалась:
— Не ставь его в такое положение. Это манипуляция.
— Манипуляция? — я повернулась к ней. — Вы украли у ребёнка жизнь ради своего эго, и это я манипулирую?
— Я ничего не крала. Я потратила свои деньги. Тёма — не мой сын. Я его бабушка. Я люблю его, но я не обязана жертвовать своей жизнью ради него.
— Жертвовать жизнью? Вы о чём? О морщинах?
— О праве жить для себя! Я сорок лет жила для других. Растила Дениса одна. Работала на двух работах. Отказывалась от всего. И знаешь, что я получила? Седые волосы в сорок пять и старческое лицо в шестьдесят. Я устала жертвовать. Я хочу быть красивой. Хочу нравиться себе в зеркале. Это нормально.
Я слушала и не верила. Слова правильные, логичные. Но они звучали так чудовищно в этой ситуации.
— Тёма задыхается по ночам, — медленно проговорила я. — Он плачет, потому что не может вдохнуть. Ему шесть лет, и он боится засыпать, потому что думает, что не проснётся. А вы... вы говорите о морщинах.
— Это не одно и другое. Это разные вещи.
— Нет. Это одно. Потому что деньги были одни. И вы выбрали себя.
Галина Сергеевна сжала губы.
— Да. Выбрала. И знаешь что? Я не чувствую себя виноватой. Я имела право.
— Юридическое — да. Человеческое — нет.
— Человеческое право — это то, что я сама себе определяю. Не ты. Не Денис. Я.
Я посмотрела на Дениса. Он стоял, опустив голову.
— Скажи хоть что-то.
Он поднял глаза. Усталые. Потерянные.
— Что я должен сказать? Мама права — это были её деньги.
— И всё?
— И всё.
Я кивнула. Медленно. Чётко.
— Понятно.
Прошла в комнату Тёмы. Он спал, обнимая плюшевого медведя. Дышал тяжело, с присвистом. Я села рядом, погладила по голове. Он приоткрыл глаза.
— Мама?
— Я здесь, солнышко.
— У меня грудь болит.
— Я знаю. Потерпи ещё немного.
— Мы скоро поедем к докторам? Которые меня вылечат?
Я не ответила. Просто прижала его к себе.
За спиной послышались шаги. Денис остановился в дверях.
— Лена, нам надо поговорить.
— Не надо.
— Надо. Мы найдём деньги. Я возьму кредит. Попрошу у друзей. Что-то придумаем.
— Кредит? На три миллиона? Под какой процент? Мы не потянем.
— Потянем.
— Нет. И ты это знаешь.
Тишина.
— Тогда что? — голос его дрогнул. — Что мне делать?
— Я не знаю, Денис. Правда не знаю. Но я знаю одно: я больше не могу находиться в одном доме с человеком, который выбрал морщины вместо жизни ребёнка.
— Это моя мать.
— Знаю. И это твой выбор. Стоять рядом с ней.
— Я не стою рядом с ней. Я просто... я не могу её осудить.
— Значит, ты на её стороне.
Я встала, взяла сумку. Начала складывать вещи Тёмы.
— Что ты делаешь?
— Уезжаю.
— Куда?
— К родителям. Попрошу у них остаток денег. Они возьмут кредит. Под залог квартиры. Как-нибудь выкрутимся.
— Лена, не делай так.
— Как «так»? Не пытайся спасти сына? Не ухожу от семьи, где бабушка важнее внука?
— Я не говорил, что она важнее.
— Не надо было говорить. Ты промолчал. А молчание — тоже выбор.
Я собрала вещи. Разбудила Тёму, одела его. Он не спрашивал, куда мы идём. Просто доверчиво взял меня за руку.
У двери стояла Галина Сергеевна. Лицо непроницаемое.
— Ты правда уходишь?
— Да.
— Из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за того, что вы за ними увидели. Или не увидели.
— Я желаю Тёме выздоровления.
— Знаю. Просто не за три миллиона.
Я вышла. Денис не остановил. Не окликнул. Я слышала только, как за спиной закрывается дверь.
На улице было холодно. Тёма прижимался ко мне, кашлял. Я поймала такси, назвала адрес родителей. Водитель смотрел в зеркало, но не задавал вопросов.
— Мама, а бабушка болела? — спросил Тёма.
— Почему ты так решил?
— У неё лицо другое. Как будто чужое.
Я обняла его крепче.
— Да, солнышко. Наверное, болела.
Он кивнул и затих. А я смотрела в окно и думала о том, что некоторые болезни не лечатся. Они просто живут внутри людей и медленно убивают всё человеческое. Морщина за морщиной. Выбор за выбором. Пока не останется только красивая, гладкая, мёртвая маска.