— Слышишь, Петрович? Опять воет...
— Слышу. Третью ночь кряду. Тоска такая, что хоть в петлю лезь.
— Не к добру это, Петрович. Ох, не к добру. Говорят, это Хозяин Леса по своей человеческой душе плачет.
— Брешут. Нет у него души. У него только клыки да память...
Деревня Сосновка не просто стояла среди леса — она была его пленницей и, одновременно, его любимым дитя. Вековые ели здесь подступали к самым огородам, нависая тяжелыми лапами над покосившимися заборами, а по ночам на окраинах слышался тоскливый, протяжный вой, от которого у цепных псов шерсть вставала дыбом, и они забивались в будки, скуля от древнего ужаса. Люди здесь жили особые: немногословные, с лицами, обветренными жесткими северными ветрами, и руками, черными от смолы и земли. Здесь не любили пустых разговоров, ценили дело и знали: тайга ошибок не прощает.
Но даже в этом краю суровых мужчин, где каждый второй мог ударом кулака успокоить быка, Егор был явлением исключительным. Природа, словно решив пошутить или, напротив, создать нечто совершенное в своей первозданности, вложила чистую, незамутненную душу трехлетнего ребенка в тело былинного богатыря. Ему исполнилось тридцать, но глаза его — небесно-голубые, обрамленные густыми белесыми ресницами — смотрели на мир с тем абсолютным доверием, которое обычно безвозвратно утрачивается в первом классе школы, когда ребенок впервые сталкивается с ложью.
Рост его пугал приезжих до икоты. Когда Егор выпрямлялся во весь свой двухметровый с лишним рост, в стандартных дверных проемах ему приходилось сгибаться почти пополам, словно он кланялся каждому дому. Плечи его распирали любую казенную одежду, трещавшую по швам при каждом резком движении, а ладони были такими широкими и жесткими, покрытыми мозольной броней, что он мог брать горячие угли из печи, чтобы прикурить мужикам, почти не чувствуя жара. За эту медвежью, первобытную мощь и характерную переваливающуюся походку деревенские и прозвали его — Медвежонок.
Он жил при лесопилке местного предпринимателя, Ивана Кузьмича. Кузьмич был человеком старой закалки — жестким, прижимистым, державшим в страхе и уважении половину района. Он прошел девяностые, выжил, поднялся и теперь смотрел на мир как на свою вотчину. Но к Егору у него была странная, почти суеверная привязанность. Может, потому что Егор был единственным в округе, кто не боялся Кузьмича, не искал выгоды, а любил его собачьей, беззаветной любовью, просто за то, что Кузьмич был.
— Егорка! Бревна застряли! Трос лопнул! — орал бригадир сквозь визг циркулярных пил и рокот дизеля.
Егор бросал всё — метлу, лопату, недоеденный пирожок — и бежал. Там, где буксовал старый трелевочный трактор, выбрасывая клубы черного дыма, где три здоровых мужика с ломами, матерясь на чем свет стоит, не могли сдвинуть мокрый ствол лиственницы, Егор справлялся один. Он упирался плечом в шершавую, пахнущую сыростью кору, крякал, багровея лицом, жилы на его шее вздувались канатами, и вековое дерево, скрипнув, поддавалось, словно спичка.
— Силен, чертяка, — сплевывали мужики, закуривая и пряча глаза. Им было стыдно своей слабости перед этим юродивым. — Ему бы в цирк, гири кидать, или на ринг — деньги лопатой грести.
А Егор стоял, вытирая рукавом обильный пот со лба, и улыбался во весь рот, ожидая похвалы. Для него наградой были не деньги — он не знал им счета, бумажки для него были просто цветными фантиками, — а доброе слово и сладости.
Вечерами, сидя на пороге своего утепленного, чисто выметенного сарая, который он называл домом, он разворачивал конфеты «Барбарис» или «Дюшес». Это был его священный ритуал. Сначала он долго рассматривал блестящий фантик, ловя им лучи заходящего солнца, разглаживал его огромным, грубым пальцем на колене, собирая коллекцию в жестяную коробку, и только потом клал леденец в рот, блаженно щурясь. В эти минуты в его душе царил абсолютный покой. Он не знал, что в мире есть войны, предательства, инфляция, кредиты. Его мир был прост и понятен: есть Дядя Кузьмич (добрый, как Бог), есть работа (нужная людям), есть каша с маслом (вкусная) и есть солнце.
У Ивана Кузьмича была одна слабость, ставшая его проклятием — его сын Григорий. Поздний ребенок, выросший без матери, Гришка с детства ни в чем не знал отказа. Кузьмич, вспоминая свое голодное послевоенное детство, заваливал сына импортными игрушками, а потом и деньгами, машинами, пытаясь откупиться от воспитания.
Вырос Григорий парнем видным: высокий, чернобровый, с наглым прищуром хозяйского сына. Только вот душа у него оказалась с гнильцой, как яблоко, красивое снаружи, но червивое внутри. В деревне ему было скучно до зевоты, работа на пилораме вызывала брезгливость, а запах свежих опилок — тошноту. Он пропадал в райцентре, где сверкали огни ночных баров, где девицы были сговорчивы, и где крутились легкие, шальные деньги.
В тот роковой сентябрьский день Григорий вернулся домой сам не свой. Его трясло мелкой дрожью. Лицо было серым, землистым, глаза бегали, как у загнанной крысы. Он загнал свой джип в гараж и долго сидел внутри, вцепившись в руль потными ладонями, не в силах выйти.
Долг. Это короткое, жесткое слово стучало в висках кузнечным молотом. Он проигрался. И не просто местной шпане в карты, а серьезным людям из города, которые не шутят и не прощают. «Вернешь к среде, или мы тебя на запчасти разберем, почки отдельно, роговица отдельно», — сказали ему спокойно, буднично, как говорят о погоде. Срок истекал сегодня вечером.
Григорий знал, что у отца в кабинете, за портретом какого-то генерала в тяжелой золоченой раме, есть встроенный сейф. Отец собирал наличные весь сезон — хотел обновлять парк техники, покупать новый финский лесовоз. Там лежала сумма, способная спасти никчемную жизнь Григория и еще оставить на разгул.
— Батя на делянке, дальний кордон, вернется только к ночи, — прошептал Григорий, облизывая пересохшие губы.
Совесть, жалкая и забитая, попыталась подать голос, напомнить, что это деньги отца, его пот и кровь, но липкий, животный ужас перед бандитским ножом заглушил её мгновенно.
Он вошел в дом, стараясь не скрипеть половицами, хотя дома никого не было. Ключ от сейфа отец прятал в старой охотничьей гильзе на каминной полке — Григорий подсмотрел это еще в детстве, играя в шпионов.
Дрожащими руками он открыл тяжелую стальную дверцу. Запахло деньгами и старой бумагой. Пачки купюр, перетянутые аптечными резинками, лежали плотными кирпичиками. Григорий сгреб всё, до последней купюры.
Когда он запихивал деньги в спортивную сумку, сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас сломает ребра и выпрыгнет наружу. Он вышел на крыльцо, чтобы глотнуть воздуха, и увидел Егора.
Медвежонок подметал двор. Он усердно махал березовой метлой, вздымая пыль, и напевал себе под нос какую-то простую мелодию без слов. Увидев хозяйского сына, Егор расплылся в широкой, солнечной улыбке:
— Привет, Гриша! А я вот... листики убираю. Чтобы чисто было. Дядя Кузьмич любит, когда чисто.
Григорий замер. В его воспаленном, ищущем выход мозгу родился план. Чудовищный, подлый, но спасительный. План, достойный Иуды.
— Молодец, Егор, — хрипло сказал он, с трудом растягивая губы в подобие улыбки, и подходя ближе. — Слушай, Медведь... Подержи у себя вот этот кошелек.
Григорий достал из кармана старый отцовский потертый бумажник, который тоже прихватил из сейфа, предварительно выпотрошив его.
— Зачем? — искренне удивился Егор, хлопая белесыми ресницами.
— Сюрприз хочу отцу сделать. Подарок. Ты спрячь у себя под матрасом, чтобы никто не видел. А когда папа спросит, ты молчи и улыбайся. Это игра такая, «Партизаны». Понял?
— Игра! — обрадовался Егор, как ребенок. — Я люблю играть. Спрячу, Гриша, никто не найдет! Даже мышка не проскочит!
И он бережно, двумя пальцами, взял пустой кошелек, словно это была драгоценность.
Когда Кузьмич вернулся и увидел распахнутый настежь сейф, его рев, казалось, заглушил работу пилорамы. Он метался по кабинету, переворачивая стулья, как раненый медведь.
— Кто?! — орал он, хватаясь за левую сторону груди, где заполошно билось сердце. — Кто посмел?! В моем доме?!
Григорий сыграл свою роль безупречно. Годы вранья отцу не прошли даром. Он вошел в кабинет, изображая идеальную смесь испуга и растерянности.
— Пап, что случилось? Почему крик?
— Обокрали! Всё, под чистую! Всю сезонную выручку! Лесовоз, зарплаты, всё ушло!
— Пап... — Григорий опустил глаза, теребя край куртки. — Я не хотел говорить... Думал, показалось. Но я видел Егорку. Он тут крутился, когда ты уехал. Я его еще спросил, чего он у дома трется, а он лыбится дурачком и за пазухой что-то держит, оттопыренное. И глаза прячет.
Кузьмич замер. Лицо его налилось кровью.
— Егор? Быть не может. Он же блаженный. Он же мухи не обидит.
— Блаженный-то блаженный, а деньги считать умеет. Ты сам видел, как он на витрины в магазине смотрит. Конфет ему мало стало, видать. Или надоумил кто.
Обыск занял ровно две минуты. Охрана перевернула сарай вверх дном. Пустой, распотрошенный кошелек Кузьмича нашли под грязным матрасом, среди фантиков от конфет.
Для Кузьмича мир рухнул в одночасье. Это было не просто воровство. Это было предательство библейского масштаба. Тот, кого он подобрал сиротой, кого обогрел, кого считал почти членом семьи, талисманом лесопилки — ударил в спину. Гнев, страшный и беспощадный, застлал разум красной пеленой.
Егора выволокли во двор двое дюжих охранников. Он не сопротивлялся. Он всё еще думал, что это продолжение той самой веселой игры, и растерянно улыбался, ища глазами Григория, ожидая, что тот сейчас засмеется и скажет: «Нашли!».
— Где деньги, сука?! — Кузьмич с размаху ударил его по лицу. Тяжелая рука лесопромышленника сбила великана с ног.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Егора. Появился детский, беспомощный, животный страх. Кровь текла из разбитой губы.
— Дядя Кузьмич, не бей... Я не брал деньги... Я только кошелек спрятал, как Гриша велел... Игра же...
— Гриша велел?! — взревел Кузьмич, окончательно теряя рассудок. — Ты еще и сына моего мараешь, урод?! Своей грязью?!
— Папа, он врет! — визгливо крикнул Григорий с крыльца, бледный как полотно. — Он спятил! Он опасен!
Кузьмич тяжело дышал, раздувая ноздри. Сдать в полицию? Там дурака признают невменяемым, будут лечить, кормить за государственный счет. Нет. Слишком мягко. Здесь, в тайге, свой закон. Закон силы.
— В машину его, — тихо, но так страшно сказал Кузьмич, что охранники вздрогнули. — В «Ниву».
— Куда везти, Иван Кузьмич? — робко спросил старший смены.
— На болота. В Гиблые Топи. Пусть там своим богам молится. Пусть тайга его судит.
Дорога заняла три часа тряски и молчания. Последние километры старая «Нива» ползла на пониженной передаче, разрывая колесами вязкую, жирную грязь. Лес вокруг изменился разительно: исчезли гордые, стройные сосны, появились корявые, скрюченные березы и осины, обросшие седым мхом, как бородами стариков. Воздух стал тяжелым, спертым, пахло гнилью, сероводородом и стоячей водой.
Машина встала у края бескрайней черной топи, укрытой туманом. Дальше дороги не было — только смерть.
Кузьмич вышел, закурил, ломая спички. Руки его дрожали. Он открыл багажник, рывком вытащил Егора. Разрезал ножом пластиковые стяжки на затекших руках гиганта.
— Иди, — сказал он, глядя в сторону, не в силах встретиться с этим голубым, полным слез взглядом.
Егор стоял, потирая ноющие запястья. На разбитой губе запеклась черная корка.
— Дядя Кузьмич, а ужин? — тихо, дрожащим голосом спросил он. — Кухарка Маша обещала пирожки с капустой... Я ведь не ел...
Этот вопрос, такой неуместный, такой чудовищно наивный в этот момент, полоснул Кузьмича по живому сердцу острее ножа. Но уязвленная гордость была сильнее жалости.
— Нет у тебя больше ужина, Егор. И дома нет. И Маши нет. Ты вор. А ворам место в болоте. Иди вперед! Если вернешься в деревню — пристрелю. Ей-богу, пристрелю, грех на душу возьму, но жить тебе не дам.
Кузьмич выхватил из-за пояса травматический пистолет и выстрелил в воздух. Хлопок прозвучал как удар хлыста.
Егор вздрогнул, закрыл голову руками и, громко всхлипывая, побрел в чавкающую жижу. Он шел не потому, что хотел жить в болоте, а потому что привык слушаться. Дядя Кузьмич — главный. Дядя Кузьмич сказал идти — значит, надо идти. Даже если идти надо в ад.
Он шел долго, спотыкаясь о коряги, пока шум мотора за спиной не стих. Осталась только звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь редким бульканьем трясины и далеким, жутким криком выпи.
Ночь опустилась на болото тяжелым саваном. Холод пробирал до костей. Егор нашел кочку посуше, свернулся клубком, как огромный, брошенный хозяевами пес, и заплакал. Он плакал от горькой, невыносимой обиды. Он не понимал, почему мир перевернулся. Почему Гриша обманул? Почему дядя Кузьмич, который дарил на Новый год теплые шерстяные носки, теперь хотел его убить? За что?
Первая неделя стала экзаменом на прочность который мог бы сломать любого . Егор выжил только благодаря своей нечеловеческой природной выносливости и отсутствию паники, свойственной умным людям. Он пил бурую торфяную воду, отжимая её через мох, жевал горькие, мучнистые корни рогоза и прошлогоднюю кислую клюкву. Инстинкт, древний, как сама жизнь, вел его вглубь топей, туда, где человек пройти не мог, где не было следов цивилизации.
На пятый день, полуживой от голода, он набрел на остров. Твердая земля посреди зыбкой жижи казалась Землей Обетованной. Посреди острова возвышался каменистый холм, поросший густым темным ельником, а в центре лежала вывороченная с корнем гигантская ива, образуя естественный навес.
Егор устроил себе лежбище под узловатыми корнями. Натаскал лапника, сухого мха. Получилась настоящая медвежья берлога.
В ту ночь, когда луна залила болото мертвенным светом, он впервые услышал его. Тяжелое, хриплое дыхание совсем рядом, за кустами можжевельника.
Егор замер. В темноте блеснули два желтых, горящих умом глаза.
Это был волк. Но такой огромный, каких Егор не видел даже на картинках в охотничьих журналах Кузьмича. Белая шкура зверя, сейчас грязная, свалявшаяся и слипшаяся от засохшей крови, светилась в лунном свете призрачным сиянием. Это был Альбинос — легенда этих мест.
Волк лежал на боку, и из его бедра торчал обломок браконьерской арбалетной стрелы с ярким оперением. Вокруг раны уже пошло воспаление, пахло болезнью.
Зверь попытался подняться, оскалил внушительные клыки, но силы оставили его. Он упал обратно и издал звук, больше похожий на человеческий стон, чем на рык.
Егор должен был испугаться. Любой нормальный человек схватил бы дубину и добил хищника, или полез бы на дерево. Но Егор не был нормальным. Он был «блаженным». Он не видел хищника-убийцу. Он видел того, кому больно. Так же больно, как было ему самому, когда его били.
— Ой, бедный... — прошептал Егор, и слезы снова навернулись на его глаза. — Бо-бо?
Он медленно, на четвереньках, пополз к волку. Зверь глухо зарычал, вибрируя всем телом, предупреждая: не подходи, порву.
— Не кусайся, собачка. Я помогу. Я умею. Бабушка учила подорожник класть.
Егор протянул руку. Волк дернулся, щелкнул зубами у самого лица человека, едва не задев нос, но не укусил. Звериное чутье, более тонкое, чем человеческий разум, подсказало ему то, чего не понял Кузьмич: от этого гиганта не исходило угрозы. От него пахло лесом, страхом, молоком и... безграничным состраданием.
Егор решительно схватился за древко стрелы.
— Сейчас будет больно. Потерпи, миленький, потерпи, родной.
Рывок! Хруст. Волк взвыл так, что с веток посыпалась хвоя, и обмяк в болевом шоке. Темная, густая кровь хлынула из раны.
Егор не растерялся. Он тут же прижал к ране заранее заготовленный ком сфагнума — болотного мха, который впитывает кровь лучше любой ваты и убивает микробов природным йодом.
Всю ночь Егор сидел рядом, меняя пропитавшийся кровью мох, согревая зверя своим теплом и поглаживая жесткую шерсть. Он что-то шептал ему, рассказывал про лесопилку, про вкусные конфеты в шуршащих фантиках, про злого Гришу, который играет в плохие игры. И волк слушал. Дыхание его выравнивалось.
Утром волк открыл глаза. В них больше не было мутной ярости агонии, только внимательное, изучающее, глубокое спокойствие. Он потянулся и лизнул руку Егора шершавым, как наждак, языком.
— Ты Белый, — уверенно сказал Егор, улыбаясь распухшими губами. — Будешь Белый. Как снег.
Так началась их жизнь. Это был странный, невозможный симбиоз. Мощь человека и древняя мудрость зверя.
Егор обладал силой, чтобы ломать сухие деревья для костра, строить надежное укрытие от дождей, таскать тяжести. Альбинос (так звали волка в его прежней стае, где он был вожаком, пока рана не сделала его изгоем) давал другое. Он учил Егора. Он показывал, где гнездятся жирные утки, как найти яйца, как загнать зайца в силки, сплетенные неумелыми руками гиганта из ивовой коры.
Когда рана затянулась рубцом, Белый начал уходить на охоту и возвращаться, волоча в зубах добычу — то тетерева, то жирного бобра. Он клал еду к ногам Егора, признавая в нем члена стаи. Возможно, даже вожака, пусть и странного, безклыкого и неуклюжего.
Егор изменился. Рыхлый жир ушел, сгорел в топке выживания, остались только стальные узлы мышц под задубевшей, загорелой кожей. Борода отросла густой лопатой, одежда превратилась в живописные лохмотья, но глаза стали яснее, пронзительнее. Здесь, в лесу, всё было честно. Если ты слаб — ты умрешь. Если ты глуп — ты умрешь. Но здесь никто не врал. Лес не мог предать. Ель не могла подставить.
Однажды ночью Белый завыл, подняв морду к полной луне. К острову подошла стая. Семь серых волков, поджарых, голодных и злых, пришли проверить, жив ли их старый король или пора делить территорию.
Альбинос вышел к ним. Он стоял на пригорке, огромный, мощный, шрам на бедре только придавал ему свирепости. А рядом с ним, опираясь на тяжелую дубину, стоял Человек. Огромный, как скала. Стая покружила, скалясь, но не рискнула напасть на такой союз. Волки поджали хвосты, прижались животами к земле и признали новую силу. Теперь Егор был под защитой не одного волка, а целого легиона.
В деревне тем временем разворачивалась другая драма. Деньги, украденные у отца ценой жизни Егора, не принесли Григорию счастья. Он закрыл старый долг, но азарт — болезнь страшнее чумы и героина. Через месяц он снова был в долгах, еще больших. Он пытался отыграться и падал все глубже в яму.
На этот раз кредиторы приехали прямо к дому Кузьмича на тонированном черном джипе. Это были не местные бандиты, с которыми можно договориться, а "гастролеры" — жестокие, циничные беспредельщики, для которых человеческая жизнь стоила меньше патрона.
— Гриша, время вышло, — сказал старший, лысый мужчина со шрамом через бровь, поигрывая выкидным ножом. — Где бабки? Счетчик накрутил столько, что твоей почки не хватит.
Кузьмича не было дома — он сдал после пропажи Егора, часто лежал в больнице с сердцем. Григорий, загнанный в угол, трясся от липкого ужаса.
— У меня нет... Сейчас нет... Но я знаю, где есть! Много! Миллионы!
— Где? — скучающим тоном спросил бандит, разглядывая свой маникюр.
— В лесу. На болотах. Там... там тайник. Мой бывший работник, Егор, украл у отца кассу и сбежал на болота. Он там живет, в шалаше. Деньги у него, я точно знаю! Он дурачок, он их даже потратить не сможет, магазинов там нет. Они просто лежат там!
Ложь лилась из него грязным потоком. Ему нужно было выиграть время, любой ценой отвести удар от себя, бросить кого-то другого в топку.
Бандиты переглянулись.
— Если врешь — закопаем тебя в том же болоте, живьем, — спокойно сказал главарь. — Садись в машину, показывай дорогу.
Они добрались до края трясины на кровавом закате. Дальше пошли пешком, хлюпая дорогой обувью. Григорий помнил примерное направление, куда отец увез Егора. К несчастью для всех, дым от костра Егора в тихую безветренную погоду поднимался столбом к небу, выдавая убежище.
— Там, — указал Григорий дрожащим пальцем.
Через час, мокрые, грязные и злые, они вышли к острову.
Егор сидел у огня и мастерил черпак из бересты, напевая песенку. Белого рядом не было — он ушел проверять дальние границы территории.
Увидев людей, выходящих из сумерек, Егор вскочил. Сердце его радостно екнуло. Люди! Может, они пришли забрать его домой? Может, дядя Кузьмич простил? Может, принесли конфет?
— Гриша! — узнал он фигуру в дорогой, но перепачканной куртке. — Гриша, ты пришел! Ты нашел меня!
Он шагнул навстречу, широко раскрыв объятия, готовый обнять старого друга.
Удар приклада тяжелого ружья в лицо опрокинул его прямо в костер. Искры взметнулись вверх снопом. Егор взвыл, выкатываясь из огня, сбивая пламя с лохмотьев.
— Где деньги, урод?! — главарь бандитов наступил тяжелым армейским ботинком ему на горло, перекрывая кислород.
— Какие деньги? — хрипел Егор, глотая соленую кровь и пепел. — Нету денег... Я грибы сушил... Ягоды... Берите ягоды...
— Не включай дурака! Гриша сказал, ты общак держишь! Говори, где схрон!
Бандиты начали его бить. Били профессионально, жестоко, с оттяжкой — по почкам, по ребрам, по печени. Егор, который мог бы сломать их всех как сухие ветки, даже не сопротивлялся. Он не мог поднять руку на человека. В его голове не укладывалось, как можно бить того, кто не желает зла. Как можно бить за «просто так».
— Гриша, скажи им! — кричал он, захлебываясь слезами. — Я же не брал! Ты же сам дал мне кошелек! Ты же помнишь игру!
Григорий стоял в стороне, прислонившись к белой березе. Он был бледен как сама смерть. Он слышал эти крики, и каждое слово Егора было приговором, выжигаемым на его остатках совести. Но животный страх за свою шкуру был сильнее.
— Кончайте его, — бросил он, отводя глаза. — Видно, утопил он деньги. Или потерял. Нету тут ничего.
— Нет уж, — усмехнулся главарь, доставая длинный нож. — Сначала он скажет, а потом сдохнет. Я ему сейчас пальцы резать буду.
В этот момент лес затих. Смокли птицы. Перестал шуметь ветер в верхушках елей. Тишина стала плотной, осязаемой.
Из густых, черных зарослей ельника беззвучно появилась белая тень. Альбинос.
Он не рычал. Он просто смотрел. Но от этого взгляда, холодного и разумного, у бандитов похолодело внутри. А за спиной Белого во тьме загорелись десятки пар желтых огней. Стая пришла на зов вожака.
— Это че за... — начал было бандит с ружьем, поднимая ствол, но договорить не успел.
Белая молния метнулась в прыжке. Клыки сомкнулись на руке, державшей оружие. Хруст кости, вопль. Выстрел ушел в небо, срезав ветку.
Начался хаос. Волки не убивали сразу — они загоняли. Они действовали как единый, слаженный механизм, отсекая людей от твердой земли, толкая их к черной, смертельной жиже.
Бандиты, визжа от первобытного ужаса, палили в темноту, но попадали только в деревья. Страх лишил их разума и меткости. Они побежали. Но бежать по болоту нельзя — это закон.
Главарь оступился первым. Трясина жадно чавкнула и поглотила его ногу по бедро. Он дернулся, пытаясь вырваться, и его тут же засосало по пояс.
— Помогите! — орал он, царапая мох ногтями. — Братва!
Второй бандит попытался перепрыгнуть через "окно" открытой воды, но поскользнулся и ушел под воду с головой, оставив на поверхности только пузыри.
Григорий остался один на маленьком клочке суши. Он пятился от рычащих теней, пока его пятки не коснулись ледяной воды. Он оглянулся. Черная бездна ждала.
Волк — тот самый Альбинос — медленно подходил к нему. Шерсть на загривке стояла дыбом, с обнаженных клыков капала пена. В глазах зверя Григорий прочел свою смерть. Справедливую, неотвратимую.
Он сделал шаг назад и провалился. Холодная, вязкая жижа сдавила грудь, перехватила дыхание.
— Егор!!! — заорал Григорий диким, нечеловеческим голосом. — Егорушка!!! Спаси!!! Брат!!!
Избитый, окровавленный Егор с трудом поднялся с земли. Он шатался. Один глаз заплыл гематомой, дыхание со свистом вырывалось из пробитой груди.
Он видел волков, которые ждали финала. Он видел Григория, который уже захлебывался грязной жижей.
Альбинос встал между Егором и тонущим. Волк зарычал, глядя прямо в глаза человеку.
*«Не смей. Он враг. Он предал. Он привел убийц. Смерть — это справедливость. Закон леса».*
Егор покачнулся. Впервые в жизни он почувствовал гнев. Горячий, темный. Он вспомнил побои, холодные ночи, голод, одиночество. Пусть тонет. Так ему и надо. Это справедливо.
Григорий скрылся под ряской, только рука судорожно скребла воздух в последней надежде.
И тут доброта — та самая, бесконечная, глупая, великая доброта, что жила в сердце Медвежонка и делала его человеком, а не зверем, — победила.
— Нет, Белый... — прошептал Егор, падая на колени. — Нельзя... Человек он. Мой он.
Он оттолкнул оскалившегося волка. Упал на живот, пополз к краю зыбуна и протянул свою огромную руку.
— Хватайся, Гриша!
Пальцы утопающего вцепились в ладонь Егора мертвой хваткой. Егор уперся ногами в корни ивы, зарычал от напряжения, мышцы спины затрещали, и медленно, сантиметр за сантиметром, он вытянул Григория из пасти болота.
Григорий лежал на мху, кашляя черной водой, его рвало тиной и страхом. Он плакал. Он ползал на коленях перед Егором, целовал его грязные, разбитые ботинки, обнимал его ноги и выл громче волков. Всё наносное, гнилое, городское слетело с него, смытое страхом смерти и прощением того, кого он хотел убить.
Они вышли к деревне на рассвете. Альбинос и его стая проводили их до опушки, но из леса не вышли. Волк стоял в утреннем тумане, как белый призрак, охраняя своего человека до последней черты.
Когда Григорий привел Егора, похожего на лешего, к отцу и, заикаясь, глотая слезы, рассказал всё — про свою кражу, про клевету, про бандитов и про то, как Егор спас его от верной смерти, — Иван Кузьмич постарел за этот час на десять лет.
Властный хозяин жизни, не гнувший спины ни перед кем, упал в ноги своему бывшему работнику прямо посреди двора.
— Прости, Егорушка... Христом Богом молю, прости! Я ж тебя... Я ж как сына... Любые деньги бери, полцарства отдам, дом тебе построю, лучший в районе... Живи с нами!
Егор посмотрел на плачущего Кузьмича, на трясущегося Григория. Потом перевел взгляд на лес. Там, за стеной деревьев, его ждала свобода. Там ждал Друг, который никогда не врал. Там всё было просто и честно.
— Не, дядя Кузьмич, — тихо сказал Егор, поглаживая забинтованную руку. — Не останусь я. Шумно у вас. И люди... злые. Я пойду. Меня Белый ждет.
— Куда ты пойдешь?! Зима скоро! Пропадешь! — закричал Кузьмич, протягивая руки.
— А я не пропаду. Лес добрый. Он своих не бросает.
Он развернулся и, прихрамывая, пошел к лесу. Его фигура, огромная и нелепая в лучах восходящего солнца, медленно растворилась в утреннем тумане. На опушке к нему присоединилась белая тень, и они исчезли вместе.
Прошло пять лет.
В Сосновке многое изменилось. Иван Кузьмич отошел от дел, раздал бизнес, стал набожным, построил в районе новую больницу и храм. Григорий больше не играет в карты. Он работает егерем, живет в лесу и охраняет тайгу от браконьеров с такой яростью, будто замаливает старые грехи. Говорят, он часто оставляет на пнях хлеб и сахар.
А про Гиблые Топи теперь ходят легенды. Местные говорят, там появился Лесной Хозяин. Если заблудишься в трясине или беда случится — не кричи, не зови людей, а просто попроси тихонько: «Медвежонок, помоги». И тогда из чащи выйдет огромный белый волк. Он не тронет, а выведет на твердую тропу.
Иногда, в самые ясные ночи, охотники видят вдалеке на холме две фигуры: гигантского человека с посохом и рядом с ним — могучего белого зверя. Они идут бок о бок, истинные хозяева тайги, и в их следах читается вечный закон природы: сила не в клыках и не в деньгах, а в чистоте сердца, которое способно простить даже того, кто этого не заслуживает.