(продолжение)
- Дайте слово! - грубым тембром потребовал появившийся среди бушевавших избранников повелитель финансов государства (ПоФиГ).
- Возьмите, - склонился над столом президиума дуюспикер и пронзил финансиста глазами, предвестившими убой.
Несколько сильных рук бросили финансиста на трибуну - там он скинул с себя костюм, брюки и остался в белой мешковине в широкую поперечную чёрную полоску. На груди воспылал восьмизначный номер.
- По дороге из коридора сюда, - пояснил ПоФиГ в микрофон.
Со стороны кипящих фигур произнеслось уважительное вопросительное слово:
- Окраску сменили?
- Советую и вам. Для смертников это вполне удобная одежда.
- Тепло в ней?
- Если темпа не потерять.
- Украли? Или сняли с кого?
- Её честно нашили из матрасов. Запас всегда имею с собой. Дома тоже есть.
- Ближе к делу, Понтон Гетманович, - недовольно вскрикнул дуюспикер и стукнул в небольшой гонг, похожий на бубен, - мы все внимательно скукожились. Наши уши - на вас.
- Пусть прекратят топото-хождения, - капризно попросил финансист, - меня это опрокидывает в прозу уныния.
Дуюспикер скривил одну из губ, после чего депутаты сразу расселись кто где.
ПоФиГ был предельно чистосердечен:
- Буду краток, - сказал он кратко, выговаривая букву "р" с парижской особенностью, - в смысле денег наше государство, сильно сдвинулось и расположилось в глубоком хвосте. Виновный в таком невесёлом происшествии - перед вами. Если кто-нибудь захочет плюнуть мне на обмундирование или, того надёжнее, ударить кулаком в грань лица - вас будет ждать моё искреннее понимание.
- Не много ли на себя берёте, извините за ехидство? - с ехидцей переспросил представитель фракции "За упокой", - у вас есть ещё и монстр экономического разбития. Или табачок теперь врозь? А?
Финансист приложил руку к полосе, проходящей через сердце:
- Не спорю. Этот тоже тянет на тяжкую статью. Не отвергаю его вклада в широту катастрофы, пусть переодевается и он. Но я, а также одна небольшая дама - о женщинах плохо не буду, а о дамах можно - мы истинные головорезы. И вообще, я часто жалею, что у нас нету обычая разрушать преступников пулей. Сейчас бы нам это очень пригодилось.
- Лёгкости себе ищете. А это непросто. Не надо темнить - не имели вы возможности вести своё дело в пользу страны...
- Ещё как имел, - удивился подозрению финансист. Да будь бы я действительно государственным лицом, да смелости бы мне в дышло, да ума в мой гладкий головной шар - уж так можно б было дело поставить: страна б давно опередила все другие по расцвету. Но я, как известно, трусливый, глупый, жадный и жалкий субъект. Имя мне - Ничто. Тюрьма - вот строение, которое должно меня окружать.
Слушатели стали выражать звонкое негодование.
- Вы не один! Вы катастрофы строили всем кабминием, вы старались коллективно.
- Ха-ха. Слыхали два таких похожих слОва? Без меня и моего попустительства никто доступа к деньгам не имел. Давал-отпускал эти деньги я. И лично я повинен в опустошении бюджета, равно как и хищениях из него. Прошу вас, уделите внимание, стрельните в меня. Кто-нибудь. Хоть из рогатки. Пока суд да дело.
Дуюспикер расплылся в сарказме:
- Суд? Вы сказали "Суд"? Нет, я ей-богу, сейчас на икоту решусь. Нам всем известны наши суды. Думаете, кто-то из них пойдёт нам навстречу? Думаете, в тюрягу нас упечёт? Да ни одно дело на нас даже не озаглавят. Никакое следствие не откроют. А если даже до суда что-то и дойдёт, то обратно и... О! Вон у того давайте спросим, он, кажется, сын судьи... э, как вас, юноша...
- Судьесынов, гражданин дуюспикер.
- А по батюшке?
- Вы про нашего архиерея?
- Да нет, про непосредственного. Кто вас выпустил в житьё-бытьё. И главное - зачем. Как мне к вам обращаться? По имени. Отчество - уж ладно, чёрт с ним, шестнадцать вам стукнет - тогда и назовём.
- Зовут меня Вердикт.
- О господи. Что, старик Приговоров другого названия вам не выдумал?
- Мать моя, Презумпция Прокуроровна, хотела, чтоб было именно так.
Дуюспикер попросил, склонившись через стол:
- Вот скажи нам, сукин сын. Как на духу. Папаша твой не хвастался дома загадкой: есть ли отличия у суда и аукциона.
- Только этим и хвастался. Когда притаскивал домой с работы баулы с деньгами. Отличий, - говорил, - не найти. Наш главный девиз, - говорил, - баснословность. "Кто виноват из них, кто прав - судить не нам".
Именно поэтому я, когда за фальсификацию выборов своё отсижу, никогда не пойду в судьи. Судья - это человек поживший, человек повидавший. А наши судьи - сплошь узколобые глупые клерки, на людях никогда не бывавшие. После сегодняшнего заседания я иду сдаться с повинной.
- Да ты-то когда успел? В свои неполные тринадцать.
- А вот успел. Моё место мог бы занять умный человек, с государственным мышлением. А выходит, что деньги платят мне - пустоголовому ничтожеству. Значит два года я бесцельно и расточительно разбазаривал бюджетные средства.
ПоФиГ презрительно крутанул туда-сюда светоотражающую голову.
- Он разбазаривал, глядите-ка на него. Не слишком ли самонадеянный ребёнок? Мы с приятельницей в чужие страны отослали средств столько, что этот ребёнок закончит их считать, когда сотую весну свою отпразднует. Во молодёжь наглая - от горшка ничего, а уж на тюрьму амбицию мечет. Никто вас, малолетний друг, не посадит - не надейтесь. Это наша прерогатива. Это мы разрушители страны.
Кто-то из зала включил себе микрофон:
- Хватит уже себя выпячивать, Понтон Гетманович. Всё вы да вы. А кто душил экономику законами? Разве не мы, скромные служители древнейшей профессии? Депутатов, между прочим, ещё наш Пифагор выдумал, а Пифагор - он не зелёный был.
- Я, господа, вашей преступности не отрицаю, срок должны получить все. Однако же у меня особо отягчающие обстоятельства - я публично обманывал народ.
В зале стало тише. Дуюспикер даже закурил, хотя табачный дым переносить не мог. Возможно, втайне от всех пошёл на зверский суицид.
- Что правда, то правда, - хмуро произнёс он, приподнимая стремительно чернеющее лицо, - народ вы пустили по миру.
- А я помогла ему в этом, - значительным тоном поддержала речь женщина из приезжих.
- Ну как же, Изъяна Аннексиевна - посыпались колкие утверждения, и кто-то даже незаметно умер, - мы помним. Кладбища тогда сильно раздались вширь.
Дуюспикер тяжко вздохнул:
- Так, может быть, пришёл миг вызвать дивизию спецназа? Чтоб арестовали тут нас всех тёпленькими. Не худо бы при этом, чтоб и животы нам заодно попинали.
- Задумано толково, - одновременно рявкнуло человек сто.
- А это ещё что? - вдруг покосился на дверь чёрный дуюспикер, - опоздавший лезет? Вы почему идёте не через общий вход?
- Торопился я, - растерянно пробормотал новопредставленный, - зашёл не в ту дверь. А там чёрный ход. Пошёл на голоса. Вообще, я в правительстве - премьер. Номер один.
- Давно вас ждём, - недовольный дуюспикер последнее слово произнёс с оскорбительной протяжённостью, - не сразу просыпаетесь?
- Я попросил бы...
- Нет, это мы вас попросим. Давайте-ка, Лихаим Балдирыч, поведайте нам ваш отчёт. Нам стало интересно, каково оно там на Родине. Брасается ли в глаза устойчивость.
- На Родине хорошо, - быстро ответил премьер, придирчиво всматриваясь в текущий балаган зала, - а почему вот у вас тут такой наплыв безобразий и общая панорама вертепосодержащих явлений. Вы что, вурдалаки? Где ваши члены комиссии по этике?
- Не берите на арапа, - прокричал издали указаный член.
- Не пытайтесь перейти в атаку, - предупредил уже сильно чёрный дуюспикер, - давайте отчёт.
Премьер пожал плечами:
- Что ж, это у меня всегда под рукой. Слушайте, если уж такая тяга к радости в душе. Итак:
В мире есть экономики. Начнём с первой. Продолжим второй. Третью опустим. А вот и четвёртая. Четвёртя - это мы.
От этой фразы умер кто-то ещё, видимо, уже не в силах сопротивляться неперевариваемым словам.
- Где это ходят такие сплетни? - ядовито спросило множество голосов.
- Это цифры, - оскорбился главный в кабминии, - вот хоть поверьте, хоть проверьте, но вчера доносилось мне. И министр был в ударе, и смеялся весь народ...
Дуюспикер закурил вторично:
- А когда ваш сон растает, как ночные облака, на столе на вашем будет краткий ордер на арест.
- Да что ж такое-то, - не на шутку возмутился Лихаим Балдирыч, - вы что сегодня, белизны объелись? - и он со страхом посмотрел на цвета угля фас дуюспикера, - мне данные представил Простат. Тут понятно и сухо изложен анализ ситуации. Если угодно, пожалуйста, вот его текст:
"Это случилось в год Змеи. На мир пала тень Юпитера, прошедшего сквозь Солнце. Ветер перемен подул из всех щелей и погребов, экономика страны с воем поднялась с колен. И поковыляла в гору. Где и стоит доселе..." Убедительно, надеюсь?
Раздался голос директора Простата:
- Довожу до сведения собрания, что в рамках осветления на меня заведено уголовное дело. И завёл его я сам. Не дожидаясь архангелов с пушками.
- Слыхали? - издевательски ухмыльнулся дуюспикер, обращаясь к непонимающему оратору - за фальсификацию статистики у нас предусмотрена тёмная тюрьма. Все ваши цифры - липовое дерево.
- Ну знаете ли, - развил возмущение премьер, - это правительственный документ. Простат подчиняется мне.
- Теперь буду только личному конвою, - надрывно сообщил простатовский член.
К трибуне приблизилась молодая смелая депутана-женщина, молодо и смело заявила выступающему обличительный слог:
- Я избранница от одной крупной, никому не известной губернии. И смело скажу. Проверять надо ваши цифры, а то приучили: что ему сказали - то и есть божья истина. Стыдно, товарищ. Лично мне так стыдно, что пойду спать.
- Я с вами, - мгновенно сориентировался выступающий. А вместе с ним и ещё сорок человек народу, близко болтавшегося.
- Перетопчетесь, - не разрешила женщина, - низкопоказательные трутни мне и даром не надь.
- Но я подобающе одет, - с удивлением возразил один из сорока, - голый торс на мне, носки, выправка... чего ещё хорошему человеку нужно от избранника?
При "голом торсе" полутысячная толпа как-то заметно впала в зыбкую задумчивость, что-то далёкое вспоминая. Причём, связанное почему-то с лошадью.
Поочерёдно, толкаясь и ругаясь, на трибуну стали продираться другие управляющие, с пеной у рта начинавшие доказывать свою собственную преступную никчемность.
А министр защиты труда от нападок бездельников прямо так и объявил:
- Позвольте, я легонько хлопну по трибуне толстым кулаком. Спасибо. У меня один вопрос: это как надо себе представлять труд, чтоб в это министерство назначить именно меня, труда никогда не знавшего, как не знавшего никогда меры в пищепоглощении....
Трибуна под ним вдруг мелко затрещала, выгнулась и, к сожалению окружающих, рассыпалась, породив дрова.
Министр остался шарообразно стоять посреди груды щепы.
•••
(потом)