Квартира бабушки всегда пахла яблочным вареньем и старым деревом. Даже когда её не стало и мы с Ильёй въехали сюда, запах ещё долго держался в щелях паркета, в дверцах буфета, в занавесках. Я всегда чувствовала себя здесь защищённой: мои стены, мой пол, мой потолок. Мой единственный по‑настоящему надёжный тыл.
Наш брак с Ильёй снаружи выглядел прилично: мы не ругались при людях, выкладывали в сеть аккуратные фотографии из редких поездок, улыбались на семейных праздниках. Но внутри уже какое‑то время шло медленное крошение. Невысказанные обиды, мелкие уколы, его вечное «потом поговорим». Мы как будто жили параллельно: я в своих текстах и сроках сдачи материалов, он — в бесконечных делах и телефонных разговорах.
О том, что к нам переедет его мать «на время восстановления после операции», я узнала за неделю. Илья стоял в дверном проёме кухни, мял в руках кружку и не смотрел мне в глаза.
— Лён, ей тяжело одной… — он говорил мягко, почти виновато. — Пара месяцев, не больше. Она и по хозяйству поможет.
Я тогда вздохнула и решила, что это испытание. Надо просто потерпеть. Я же взрослая женщина, журналист, у меня своя квартира, своя жизнь. Какая‑то пара месяцев не может меня сломать.
В день её приезда в прихожей сразу стало тесно и душно от запаха нафталина и дешёвых духов. Чемодан с облезлыми наклейками, платок на голове, твёрдый взгляд.
— Ну вот, — сказала Галина Аркадьевна, оглядываясь. — Наконец‑то у Илюши нормальный дом, а не эта ваша временная съёмная коморка.
Я сглотнула. Хотела напомнить, что квартира моя, от бабушки, но Илья уже подхватил её сумки и заулыбался:
— Мама, это как раз та самая квартира, про которую я рассказывал.
— Да? — она вскинула брови. — Ну, значит, будем приводить в порядок.
В тот же вечер я переехала на раскладной диван в маленькую комнатку, а ей отдала нашу спальню. Снимала с вешалок свои платья, складывала в коробки бабушкины книги, и в груди стоял тугой ком. Вроде бы сама согласилась, а всё равно было ощущение, что меня вытесняют из моего угла.
Первые дни я тщательно сглаживала углы. Вставала пораньше, варила ей кашу, заваривала травяной чай. Она морщилась:
— Каша жидкая. Мой сын любит погуще, ты разве не знаешь?
На мои блузки смотрела, как на что‑то неприличное:
— Жена серьёзного мужчины должна выглядеть поскромнее. Ты же не на показ выходишь.
Я глотала ответы. Списывала всё на возраст, на усталость после больницы. Повторяла себе, что это временно.
Потом началось «приведение в порядок». Однажды, вернувшись с редакционного совещания, я застала в гостиной перевёрнутый мир: диван сдвинут к окну, бабушкин шкаф развернут к стене, книги свалены в кучу.
— Я тут немного освободила пространство, — бодро сказала свекровь, вытирая пыль. — Так гораздо лучше. Светлее.
Моего любимого синего чайника с трещинкой я не нашла нигде. Лишь позже увидела его обломки в пакете у мусоропровода.
— Да что ты, он весь покоцанный был, — отмахнулась она. — Я же вам добра хочу, выбросила этот хлам, место только занимал.
Через несколько дней я обнаружила, что замок на кладовке сменили. Ключа у меня не было.
— Там лекарства и мои вещи, — спокойно объяснила она. — Тебе туда незачем.
Каждый раз, когда я пыталась осторожно сказать, что так мне некомфортно, она прижимала руку к груди и тихо говорила:
— Лена, у меня сердце. Мне лишние нервы нельзя. Я за вас обоих переживаю, а ты ещё претензии.
Первый настоящий удар пришёл во время семейного ужина. Пришли её сёстры, двоюродные, кто‑то из дальних. Стол ломился от салатов и запечённого мяса, кухня наполнилась запахами майонеза, чеснока, жареного лука. Ложки звенели о тарелки, кто‑то громко смеялся, телевизор бубнил на фоне.
Я ходила между плитой и столом, вытирая руки о полотенце. В какой‑то момент Галина Аркадьевна подняла бокал с компотом и, прищурившись, обвела всех взглядом.
— Главное, что у Илюши теперь есть дом, — протянула она. — По‑хорошему, эта квартира должна принадлежать ему. Мужчине. Женщина без сильного мужчины всё равно не справится.
Все дружно закивали. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Вообще, — продолжила она, — мы тут с Илюшей посоветовались и решили, что в доме должны быть правила. Нормальные. Чтобы порядок. Приходить домой не позже десяти вечера. Никаких посторонних без моего ведома. Деньги — через одну руку, а не кто как хочет.
Я уставилась на Илью. Он неловко усмехнулся:
— Мам, ну ты как всегда… Не пугай людей.
Но, встретившись со взглядом матери, сразу осёкся и, уже тише, добавил:
— В целом она права, Лён. Надо как‑то организоваться.
Меня в этот момент накрыло ледяной волной. В моём доме, за моим столом кто‑то вдруг объявил новые порядки — и мой муж просто поддакнул.
Следующие недели превратились в вязкое болото. Галина Аркадьевна раздала запасные ключи «близким людям». То одна тётушка заявится среди бела дня, то другая. Они шуршали пакетами, сидели на моей кухне часами, обсуждая знакомых и поглядывая на меня, как на временную квартиру.
Я однажды попыталась пригласить подругу на чай, но мать Ильи, узнав, сухо сказала:
— Сегодня ко мне заходят люди. Уже нельзя. И вообще, зачем таскать сюда всех подряд?
Работа начала страдать: я срывала сроки, потому что по вечерам в квартире постоянно кто‑то говорил, хлопал дверями, просил то воды, то помочь найти очки. Стоило мне закрыться в комнате с ноутбуком, как свекровь стучала:
— Лена, выйди на минутку. Надо обсудить, что покупать к выходным.
Когда я всё‑таки пыталась обозначить границы, она тут же вспоминала былое:
— Я сына из голода тащила, с нуля его поднимала, а ты меня учишь, как жить? Да у меня сердце от ваших претензий не выдержит.
Между мной и Ильёй нарастал холод. Он приходил уставший, садился на кухне между мной и матерью и словно растворялся. На мои редкие попытки поговорить отвечал привычным:
— Лён, давай не сейчас. Ты же знаешь, мама тяжело всё переносит.
Однажды я возвращалась домой и услышала у лифта знакомый голос. Галина Аркадьевна говорила с соседкой, не подозревая, что я стою за углом.
— Да пришлая она, — спокойно, почти буднично произнесла она. — Квартира‑то от бабки досталась, вот и держится. Ничего, я девчонку по‑хорошему прижму, пока не поздно. А то распустилась.
У меня похолодели пальцы. Я стояла, вцепившись в ремень сумки, пока они не разошлись. Потом вошла в дом, лицемерно улыбнулась её вежливому «Ты уже пришла?» и долго мыла руки, пока кожа не стала красной.
В день нашей годовщины свадьбы я решила, что хватит жить только терпением. Вышла с работы пораньше, купила в магазине мягкий сыр, виноград, свечи. В голове крутилась картинка: мы с Ильёй вдвоём, тихий ужин, может быть, старая бабушкина пластинка на проигрывателе.
За пару часов до условленного времени ресторана я решила позвонить туда и уточнить заказ. Девушка на том конце провода спокойно ответила:
— Бронирование на ваше имя отменили утром. Женщина представилась вами, сказала, что планы изменились.
У меня перед глазами поплыла плитка в коридоре. Я уже почти знала, что увижу, открывая дверь квартиры, но всё равно до последнего надеялась на чудо.
Чуда не было. В гостиной гудел голосами полный стол. Пахло запечённым мясом, солёными огурцами, уксусом, свежим укропом. По комнате ходили всё те же тётушки, кто‑то громко рассказывал историю, кто‑то перекладывал салат. В центре стола красовался торт с розочками.
Илья сидел во главе, раскрасневшийся, с блестящими глазами, оживлённый до незнакомой мне лёгкости. Галина Аркадьевна рядом, как хозяйка. Меня заметили не сразу.
— О, именинница пришла, — усмехнулась одна из родственниц. — А мы тут уже начали.
— Лена, ну что ты так поздно, — с лёгким укором сказала свекровь. — Я всё сама организовала, рестораны нам ни к чему. Дом — лучшее место для семьи.
Я стояла в дверях, с пакетом продуктов в руке, и ощущала, как изнутри во мне что‑то сжимается до боли. Илья поднялся, подошёл, чмокнул в щёку на бегу:
— Мама хотела сюрприз. Не обижайся, хорошо?
Я смотрела на этот «сюрприз», на чужие лица за моим столом, на то, как легко меня вычеркнули из собственных планов в собственном доме. Слова будто сами собирались внутри.
В какой‑то момент Галина Аркадьевна поднялась, хлопнула ладонью по столу, чтобы все притихли.
— Я хочу сказать главное, — произнесла она громко. — В этом доме будут действовать только те правила, которые установлю я. Тогда и порядок будет, и Илюше полегче.
Кто‑то одобрительно загудел. Илья неопределённо кивнул, бултыхнув вилкой в салате.
Во мне что‑то оборвалось. Я почувствовала, как щеки вспыхнули жаром, а в груди поднимается горячая, обжигающая волна. Я услышала свой голос как будто со стороны — чёткий, удивительно спокойный:
— Ты решила ставить мне условия в моём же доме, словно какая‑то базарная торговка?
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают бабушкины часы над буфетом. На лицах застыло одинаковое изумление. Илья моргнул, открывая и закрывая рот, но ничего не сказал.
Галина Аркадьевна сначала просто замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом её лицо медленно побледнело, как бумага, губы задрожали.
— Мне… плохо… — едва слышно прошептала она и, с показным стоном, прижала руку к сердцу. Пальцы вцепились в край стула, она осела, тяжело опускаясь на сиденье.
Кто‑то вскрикнул, стул глухо скрипнул по полу, а я всё стояла, сжав в пальцах бессмысленный пакет с сыром и свечами, и не могла сделать ни шага.
Кто‑то за моей спиной вскрикнул так пронзительно, что звякнули бокалы. Сразу несколько стульев загремели по полу, тётушки кинулись к Галине Аркадьевне, заслонив её от меня плотной стеной цветастых платьев.
— Воды! Нашатырь! Вызывайте скорую! — перекрикивались голоса.
Я всё ещё стояла в дверях, сдавливая в пальцах пакет так, что целлофан жалобно поскрипывал. Меня будто прибили к месту. Я смотрела, как над ней хлопочут руки с ярким лаком, как кто‑то сует ей под нос ватку, как одна из родственниц причитает: «Ох, догнала ты её, догнала…»
Илья прорвался сквозь этот круг, обернулся ко мне. Лицо у него было перекошено, в глазах — смесь испуга и ярости.
— Ты довольна? — выдохнул он. — Мама лежит без чувств. Ты этого хотела?
Эти слова ударили сильнее, чем любой пощёчина. Я будто почувствовала, как в груди что‑то треснуло, но вслух смогла сказать только:
— Я… не думала…
— Конечно, ты никогда ни о ком не думаешь, кроме себя! — почти выкрикнул он, и несколько человек одобрительно закивали. — В сторону отойди, не мешай.
Меня мягко, но настойчиво оттеснили к стене. Мимо пронеслась чья‑то ладонь с телефоном у уха: «Да, женщине плохо, сердце, ей много лет…» Запах нашатыря смешался с уксусом от селёдки, с жареным мясом и дешёвыми духами. В ушах гудело.
Когда Галины Аркадьевну выносили на руках к двери, она на секунду приоткрыла глаза и скользнула по мне тусклым, но удивительно осмысленным взглядом. В этом взгляде не было ни ужаса, ни боли — только холодное торжество. Я вздрогнула сильнее, чем от её стонов.
***
В приёмном покое пахло хлоркой и варёной свёклой из больничной столовой. Под самыми потолком мерцали тусклые лампы, у стены тянулся ряд металлических стульев. Мы с Ильёй сидели рядом, но казалось, между нами целая пропасть.
Он молчал, уткнувшись в пол. Я то и дело ловила на себе его быстрый взгляд — тяжёлый, обвиняющий — и отворачивалась к закрытой двери с табличкой.
Когда наконец вышел врач — мужчина с усталым лицом и оттянутыми вниз плечами, — я вскочила так быстро, что стул заскрипел.
— Ну как она? — Илья подлетел к нему раньше меня.
— Приступ, — спокойно сказал врач. — Но не смертельный. Нужно наблюдение, анализы. Она сильно себя накручивает, вот и даёт нагрузку на сердце. И, видимо, не в первый раз.
Он посмотрел на нас как‑то пристально, словно пытался заглянуть чуть глубже, чем позволяют обязанности.
— Ей нужен покой, меньше переживаний и меньше поводов разыгрывать бурю, — добавил он. — Вы меня понимаете?
— Вы хотите сказать, она притворяется? — сорвалось у меня.
Врач чуть заметно пожал плечами.
— Я хочу сказать, организм у неё крепкий, но она давно привыкла управлять им… творчески. Это её способ добиваться своего. Но если вы будете каждый раз пугаться до обморока, сердцу в какой‑то момент действительно может стать плохо. Подумайте об этом.
Илья резко втянул воздух.
— Она чуть не умерла! — поднял он голос. — А вы… какие‑то намёки…
— Она не «чуть не умерла», — жёстко ответил врач. — Ей неприятно, ей страшно. Но пока угрозы жизни нет. Всё остальное — ваша семейная история. Тут я бессилен.
Он ушёл, оставив после себя запах лекарств и странную тишину. Илья сел, зажал ладонями лицо. Я опустилась рядом, ощущая, как под коленями дрожит стул.
В коридоре мерно тикали большие часы. Где‑то вдалеке катили тележку, гремели колёсики. По стенам тянулись облупленные полосы краски. Я смотрела на эту тусклую зелень и вдруг с кристальной ясностью поняла: если я сейчас признаю себя виноватой во всём, если встану в позу вечной виновницы, меня из моего же дома выдавят мягко, но неотвратимо. Сначала с кухни. Потом из спальни. Потом из жизни.
Меня затошнило от этого понимания.
***
На следующий день в нашей квартире было непривычно тихо и густо. Как будто воздух стал вязким. В гостиной плотно задвинуты шторы, лампа под старым абажуром даёт жёлтый остров света. На диване, подложив под спину подушки и накрывшись пледом, полулежит Галина Аркадьевна. Лицо серое, губы надуты. На журнальном столике — стакан с компотом и тарелка с таблетками.
Вокруг рассажены родственники, словно на совете старейшин. Кто‑то сжимает в руках платочек, кто‑то поглядывает на меня с плохо скрываемым торжеством. Илья сидит сбоку, на краю стула, как школьник перед выговором.
— Лена, — первой нарушает тишину какая‑то двоюродная тётя. — Мы тут подумали… Нам всем надо жить мирно. Для Илюши. Для ребёнка, которого вы, наверное, когда‑нибудь захотите. Зачем тебе война в семье?
Я молчу.
— Вот мы и решили, — подхватывает другая. — Ты сейчас приносишь извинения Галине Аркадьевне… признаёшь, что погорячилась. И больше не перечишь ей в вопросах дома. Она всё‑таки старшая, мать семейства, опытная хозяйка. А ты… ну, ты молодая ещё, поучись.
Слова «вопросы дома» режут слух. Наши с Ильёй тарелки, наш шкаф с бельём, моя бабушкина скатерть — и всё это вдруг объявляют её владением.
— То есть, — я поднимаю глаза, — вы предлагаете мне жить тут без права голоса?
— Никто так не говорил, — сладко цедит Галина Аркадьевна, поправляя уголок пледа. — Просто у каждого своё место. Моё — следить за порядком. Твоё — помогать, не перечить и заботиться об Илюше. А то как ты его от семьи увела, так и всё…
— Я его «увела»? — у меня срывается смешок. — Он взрослый человек, мама. Он сам переехал ко мне, когда мы решили пожениться.
— Ты его околдовала, — язвительно бросает она. — Пока он жил со мной, всё было под контролем. А теперь я даже в собственный дом прорваться не могу.
Слово «собственный» щёлкает, как пощёчина.
— Этот дом не твой, — говорю я медленно, ощущая, как внутри поднимается та самая горячая волна, что вчера. — По документам квартира моя. Досталась от бабушки. Ты это знаешь с самого начала. Я пустила вас, потому что это Ильина мать. Но каждый раз, как ты переступаешь порог, ты делаешь вид, будто всё здесь твоё. Моя посуда, мои вещи, мои выходные, моё время — всё превращается в продолжение тебя. Под видом «материнской заботы» ты годами стираешь мои границы. Мне нельзя приготовить не то блюдо, нельзя повесить не те шторы, нельзя провести вечер, как я хочу. Теперь ты хочешь стереть меня совсем.
В комнате становится душно. Кто‑то быстро шаркает тапком, кто‑то шмыгает носом.
— Неблагодарная, — хрипит Галина Аркадьевна. — Я к вам со всей душой, а она…
И вдруг её голос меняется, становится тонким, почти змеиным:
— Либо она уходит из этого дома, либо я тебя больше не знаю, Илюша. Я не переживу такого унижения. Выбирай. Сейчас.
Все поворачиваются к нему. Тишина вязнет в горле. Я слышу, как где‑то за окном проезжает машина, как в кухне тихо капает вода из плохо закрытого крана.
Я смотрю на Илью. Он сидит, опустив голову, плечи дрожат. Я знаю: всю жизнь он привык выбирать так, как ей удобно. Прятаться за её волю. «Мама сказала», «маме будет плохо», «мама не поймёт».
— Илья, — произношу я, и он вздрагивает. — Я не уйду. Это мой дом. И в моём доме будут действовать мои правила. Не базар, не вокзал, где каждый громче крикнет. Если ты хочешь жить со мной, с нашей будущей семьёй, тебе придётся перестать прятаться. Выбери сам. Не за меня, не за неё. За себя.
Молчание растягивается до боли. Мне кажется, я слышу, как стучит его сердце. Как стучит моё.
Он поднимает на меня глаза — красные, растерянные, но в глубине появляется что‑то новое, жёсткое.
— Мама, — тихо говорит он. — Я останусь с Леной.
Кто‑то охает. Платочек падает на пол.
— Я тебя люблю, — продолжает он, глядя на Галину Аркадьевну. — Но я больше не могу жить так, как ты велишь. Я буду помогать тебе, навещать, делать всё, что нужно. Но не ценой своего брака. Жить с нами ты не будешь.
Галина Аркадьевна резко вскидывается, плед сползает.
— Предатель! — сипит она. — Я тебя растила, ночей не спала, а ты ради какой‑то… — она бросает на меня взгляд, в котором столько ненависти, что у меня зябнет кожа. — Ладно. Живите. Без меня. Я сейчас умру, и тогда вы…
Она снова хватается за сердце, запрокидывает голову. Никто уже не суетится так, как вчера. Одна из тётушек пододвигает ей стакан с водой, кто‑то гладит по плечу. Илья сидит, вцепившись в край стула, но к дверям не бросается.
Её плечи пару раз судорожно подрагивают, потом она вдруг обмякает, не театрально, а как‑то по‑настоящему устало. Губы дрожат.
— Я… я просто не хочу быть одна, — неожиданно срывается с неё. Голос становится старушечным, без яда. — Вы все разъедетесь, забудете. Я никому не нужна буду. У меня только ты один, Илюша. Я всю жизнь ради тебя жила. И если я не буду хотя бы чем‑то управлять… меня как будто и не существует.
Она закрывает лицо руками. Я впервые вижу не грозную свекровь, а женщину, которой страшно стареть и никому не быть нужной.
Во мне всё ещё дрожит недавняя ярость, но поверх неё ложится другое ощущение — как будто тонкий лёд под ногами стал чуть толще.
— Галина Аркадьевна, — говорю я тихо. — Я не хочу, чтобы вы были одни. Но я не позволю вам больше хозяйничать в моей жизни. Давайте сделаем так. Вы живёте отдельно. Мы поможем вам устроиться: найдём квартиру поближе, купим всё нужное. Будем приезжать, приглашать вас к нам. Но в этот дом вы будете приходить в гости. Не командовать, не проверять, как расставлены тарелки, а просто быть бабушкой. Когда у нас появится ребёнок.
Она всхлипывает, смотрит на меня исподлобья.
— Это… твои условия?
— Да, — отвечаю я. — Мои. И другого варианта у меня для себя нет.
Илья кивает, будто только сейчас учится кивать не в такт материнской воле.
***
Проходит несколько месяцев. В нашем дворе я всё чаще вижу Галину Аркадьевну не с чемоданом и обидой, а с авоськой, из которой торчат пучки зелени и свежий хлеб. Она живёт в небольшой квартире в соседнем доме, куда мы помогли ей переехать. Сама выбирала занавески, сама расставляла сервизы — там она настоящая хозяйка, и это, кажется, ей постепенно начинает нравиться.
По вечерам она ходит в кружок при доме культуры: что‑то там читают, вяжут, обсуждают свои болячки. Иногда, когда мы приходим к ней в гости, она по привычке срывается:
— Ну зачем ты кастрюлю так поставила, Лена, её же… — и вдруг осекается, криво улыбается: — Ладно, молчу. Это же у меня, а не у тебя.
Илья раз в неделю ездит к специалисту, с которым разбирает свои давние страхи и обиды. Возвращается усталый, но какой‑то более прямой, без вечного сутулого «как бы никого не задеть». Мы снова учимся разговаривать без шёпота и недомолвок. Иногда спорим, громко, до слёз, но уже не о том, кому уступить стол, а о том, как нам двоим быть честными. Наше давнее желание о ребёнке теперь не кажется мне чем‑то невозможным: в этом доме стало больше воздуха.
В один из поздних вечеров я сижу на кухне. Чайник тихо посапывает на плите, за окном редкие машины шуршат по асфальту. Пахнет мятой и свежевымытой плиткой. В комнате за стеной ровно дышит спящий Илья — я различаю его дыхание сквозь приоткрытую дверь и от этого звука у меня становится удивительно спокойно.
На столе лежит телефон. На экране — недавнее сообщение от Галины Аркадьевны: «Спасибо за пирог, он как у моей мамы». Без смайликов, без привычных придирок. Неловко, но по‑настоящему.
Я провожу пальцем по холодному стеклу, улыбаюсь сама себе. Значит, кое‑что в нас всё‑таки меняется.
Я вспоминаю тот день, когда стояла в дверях своей же гостиной с пакетом сыра и свечей в руке, а за столом без меня праздновали мою годовщину. Вспоминаю свой дрожащий голос: «Ты решила ставить мне условия в моём же доме…» Тогда мне казалось, что я рушу семью. Сейчас я знаю: это была родовая схватка. Больно, страшно, с криками и слезами, но без неё новая семья не появилась бы.
Семья, в которой у каждого есть своё место. И свои границы.
Я допиваю остывший чай, гашу свет на кухне и иду к Илье. В своей комнате. В своём доме.