Змеиный Камень. Так в старину звали этот клочок суши рыбаки из Медвежьей Губы, но на новых картах его давно уже нет. Не остров, а гранитная глыба, торчащая из студёной воды Белого моря, как чёрный клык. На ней, вопреки всем ветрам, прилепилась часовня Николая Чудотворца. Её сруб когда-то был из тёса лиственницы, а теперь почернел и покосился, будто пьющий самогон старик.
Лишь тусклый огонёк в волоковом окне означал, что тут ещё есть душа. Часовню стерег Степан, весь какой-то острый и сухой, будто из корня вырубленный. Каждый вечер он зажигал лампадку перед почерневшей от времени и дыма иконой Угодника. Молился. И слушал, как прилив медленно, с мокрым чавканьем, заливает подножие скалы.
Под самой маковкой, в скуфье из паутины и вековой пыли, висел колокол. Невеликий, бронзовый, весь в пятнах зелёной патины. Язык у него был, но бить в него не получалось — он висел на загадочно перекрученном пеньковом канате, который уходил куда-то в подпол. Никто, кроме Степана, не знал, куда ведёт тот канат.
Пристающие сюда на моторных лодках рыбаки из поморских деревень божились, что колокол этот — «немой пастырь». Одни говорили, что его сняли с затонувшей ещё при царе шхуны «Удача». Другие — что отлит он из медных пятаков, что бросали в воду матери ушедших в море сыновей, моля о пощаде. А самые древние старики, обветренные как скалы, хрипели: «Он не для звона. Он для молчания. Заговорит — всем нам в море кормить треску».
Степан лишь крутил цигарку из бумаги, слыша такие речи. Он-то знал, что колокол действительно был нем. Бронза онемела давно. Настоящая музыка была в другом — в завывании норд-оста в щелях и в том, что люди, глядя на зеленоватый отблеск, слышали то, чего ждали. Или боялись.
Слух приплыл вместе с последним осенним штормом. Будто бы в Архангельске объявился человек — не то краевед, не то миллионер-чудак. Скупает он не иконы и не янтарь, а старые корабельные журналы. Особенно его интересуют записи про «странные знаки» у побережья, про места, где компас «пляшет», а вода меняет цвет. Говорили, платит он безумные деньги, будто охотится не за бумагой, а за самой тайной.
Степан узнал об этом от молодого рыбака Витьки, что заглянул переждать непогоду. Тот, снимая промокший бушлат, бросал на колокол исподлобья взгляды.
— Дядь Степан, ты ж тут дольше всех. Никаких записей у тебя нет? Про это место? — Витька мотнул головой в сторону двери, за которой ревела вода. — Может, монахи какие раньше вели что? Или маячники?
— Бумага тут сырая, — отрезал Степан, раскуривая цигарку. — Долго не живет. Только лампадная книга да святцы. И те черви сожрали.
— Жаль, — с искренней досадой выдохнул Витька, растягивая мокрые варежки над печуркой. Пар от них поднимался, как душа грешника. — Такие деньги проплывают мимо... У Глеба из Ручьёв — тот мужик слышь, съездил, какую-то ветхую бумажонку с печатью нашёл. Так ему этот архангельский пятьдесят тысяч отвалил! Пятьдесят! За клочок тлена!
Витька присел на чурбак, уставился на пламя в печи. Его молодое, обветренное лицо исказила жадная, болезненная гримаса.
— Я бы на эти деньги мотор новый на своего «Нептуна» поставил бы, чтоб не чихал, как этот драндулет... А если сумма большая была бы, то Анютке, жене, шубу норковую... Не то, что тут драную телогрейку носить... А может и на квартиру в райцентре хватило бы. Ребятёнка в хороший сад там устроил... А то в нашей деревне школа — дышит на ладан, клуб сгнил. Все уезжают, кто куда. А тут шанс...
— Да ты подумай, дядь Степан! — горячо продолжил он. — Ты тут сидишь, керосинку жжёшь, соль-воду хлебаешь... А мог бы в тепле, в городе, в старости безбедно! Я б за тебя хоть завтра всё облазил — в этом подклети, на чердаке! Может, не бумага, а что другое? Металлический знак какой? Табличка? Штурвал от той шхуны «Удача»? Да что угодно! Всё в цене нынче!
Степан молча слушал, затягиваясь. Дым от цигарки смешивался с паром от варежек, вися в воздухе тяжелой, убогой пеленой. Он видел эту жадность. Видел, как она гложет парня изнутри, как червь точит здоровое полено.
Та же самая жадность когда-то привела сюда скупщика Артёма. Только у того была барсетка, а у Витьки — пустые карманы и растущая, как нарыв, обида на весь белый свет.
— Нешто не видишь, Витька? — тихо, но твердо сказал Степан. — Не бумагу тот человек покупает. И не знаки. Он страх покупает. Чужой. Старинный. Чтоб свой, сегодняшний, приглушить. А тот страх — он на бумаге не живёт. Он вот тут. — Степан постучал костяшками пальцев себе по виску, а потом — по груди, где сердце. — И он дороже любых денег. Потому что, коли его продашь, внутри пустота останется. Хуже, чем в ту дыру глядеть.
Витька не понял. Или не захотел понять. Он злобно хмыкнул, дёрнул за шнурок на почти высохшем бушлате.
— Ну ладно, философствуй тут. Я пошел. Шторм, гляжу, стихает. Мне ещё сети проверить.
Он вышел, хлопнув низкой дверью. И Степан знал — Витька вернётся. Не завтра, так послезавтра. Не с пустыми руками. Может, с фонариком, может, с ломиком, чтоб в подклете поковыряться, пока «дядь Степан» на вышке за морем наблюдает. Он уже заразился. Идеей лёгких денег. Сказкой о спрятанном кладе. А такая зараза, однажды попав в душу, не выветривается. Она ждёт своего часа.
Степан вздохнул, подошёл к маленькому окну. «Нептун» Витьки, подпрыгивая на ещё высоких волнах, уже уходил в сторону Медвежьей Губы. Уносил с собой не просто разочарование. Уносил семечко. Маленькое, твёрдое семечко будущей беды.
А наверху, под потолком, молчал колокол. Будто знал, что самые опасные шторма приходят не с моря. Они рождаются в человеческих сердцах.
Витька вернулся через неделю. Не один. С ним был дядька Гриша, дальний родственник, здоровенный мужик с заплывшими от самогона глазами и нехорошей репутацией в районе. Их лодка причалила резво — небрежно ткнулась бортом в камни, содрав краску.
— Дядь Степан, гости к тебе! — крикнул Витька с воды, и в голосе его слышалась натужная бодрость. — Помочь хотим! Помыслили мы с Гришкой, что негоже тебе одному в старом амбаре ковыряться. Мы и посильнее, и повыносливее.
Степан молча наблюдал с крыльца, как они выгружали не сети, а два рюкзака, здоровенный фонарь «летучая мышь» и какой-то увесистый сверток в мешковине. Гришка, поднявшись, кивнул молча, оценивающим взглядом окинул часовню, будто прикидывал, сколько можно выручить за брёвна.
— Чайку согреешь, хозяин? — буркнул он, уже проходя внутрь без приглашения.
Они действовали нагло, но с расчётом. Не крали сразу, а «помогали». Гриша, прихлёбывая кипяток из кружки, пустился в рассуждения, как он в молодости в Мончегорске на стройках работал, знает толк в фундаментах и подвальных помещениях. Мол, тут сырость, надо проверить, не гниют ли венцы, а то часовню-памятник всем миром надо беречь. Витька нервно поддакивал, избегая смотреть Степану в глаза.
На второй день они взялись за «помощь». Гришка, громко стуча и что-то бормоча, начал сдирать старые, прогнившие половицы в углу. «Вот, гниль! Совсем труха! Надо заменить!» Витька совал нос в каждый закоулок, заглядывал за иконы, ворошил груду старых рваных парусов в подклети. Они искали. Неумело, грубо, но настойчиво.
Степан не мешал. Он сидел на своем чурбаке у печи, пилил ножовкой плахи для растопки. Размеренный скрип металла по дереву звучал, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неотвратимого.
На третий день Гриша дошел до главного. Упершись взглядом в чёрную дыру в полу, куда уходил канат колокола, он хитро прищурился.
— А это что за люк? На погреб? Может, там бочка с солониной у прежних сторожей завалялась? Или… документы в сундуке, от сырости внизу прятали? Давай-ка глянем.
— Не надо туда, — тихо, но так, что слова легли в воздухе холодными плитами, сказал Степан, не отрываясь от пилки.
— Да мы только посмотрим! Наведём порядок! — взвизгнул Витька, и в его голосе прорвалась та самая, накопившаяся за дни нетерпимость.
Гришка уже отодвинул люк, наклонился над провалом, включил фонарь. Луч света нырнул в черноту, выхватив из мрака мокрые, покрытые инеем камни, уходящие куда-то вглубь скалы. И канат, туго натянутый, уходивший вниз в ледяную темень.
— Глянь-ка, Вить, — прошептал Гришка с внезапной жутью в голосе. — А он… дрожит.
И правда, толстый пеньковый канат, казавшийся мёртвым, едва заметно вибрировал, словно по нему пульсировала далёкая, подземная жила.
В этот момент Витька, обезумев от страха, жадности и злости, рванулся вперёд.
— Хватит меня за дурака держать! — крикнул он Степану. — Ты всё знаешь! Там клад! Или документы! Всё продаётся!
Он схватился за канат, чтобы ощутить его вибрацию, или просто от бессилия — теперь и он сам не понял бы. Но в его голове уже была только одна мысль: «Мой мотор. Моя шуба. Моя квартира».
Канат дрогнул сильнее. Не сверху, а снизу. Будто что-то на другом конце встрепенулось, почуяв новое, наглое, нетерпеливое прикосновение.
А потом из дыры вырвалось дыхание.
Не вздох, а долгий, леденящий выдох, полный запаха спрессованных веков, старого льда и чего-то немыслимо далёкого. Воздух в часовне стал густым и едким. Лампадка захлопала язычком пламени и погасла.
Гришка отшатнулся, ударился спиной о стену. Но Витька стоял, как вкопанный, не выпуская канат из рук. Он не чувствовал холода. Он смотрел в чёрную дыру, а в ушах у него стоял не звук, а тишина. Та самая, о которой говорил Степан. Всепоглощающая. В этой тишине он увидел не клад. Он увидел пустые глазницы своего «Нептуна» на берегу, пустую квартиру в райцентре, пустые глаза жены, смотрящие куда-то мимо него. Он увидел ту самую пустоту внутри, которая страшнее любого морока.
— Пусти, — сипло сказал Степан, уже стоявший рядом с топором.
Витька разжал закоченевшие пальцы. Он был седой. За три секунды — совершенно седой.
Гришка, бормоча молитвы и матерщину, выволок его, бесчувственного, как куль, наружу, втолкнул в лодку и завёл мотор. Они умчались, не оглядываясь.
Через два дня из Медвежьей Губы пришла весть. Витька слёг. Умом тронулся. Не встаёт, не ест, только на стену смотрит и всё шепчет: «Пусто… там пусто…» Дядька Гриша запил глухо, наотрез отказываясь говорить, что было на Змеином Камне. Только крестился судорожно, услышав про колокол.
А Степан снова сидел на крыльце. Море успокоилось, отливало свинцовой гладью. В часовне за спиной висел немой колокол. Его канат снова был неподвижен. Но Степан знал — семечко дало всходы. Теперь в деревне знали не по сказкам, а наяву: есть на свете пустота, которую лучше не тревожить.
Он закурил. До следующего гостя ждать было дольше. Но он придёт. Обязательно придёт. С деньгами, с лестью или с угрозами. Потому что людей, желающих купить чужой страх, чтобы заглушить свой, всегда было больше, чем тех, кто готов просто молча сторожить тишину.
