Я проснулась от звука телефона в 6:47. Уведомление из приложения банка. Перевод на 50 000 рублей. «Подарок на годовщину», — написала Светлана, наша няня.
У меня перехватило дыхание. Годовщина чего? Её работы у нас? Её нет ещё и трёх месяцев.
Я тихо спустилась на кухню, включила чайник и зашла в приложение домашних камер. Просмотр за последние три дня. Сначала быстро, потом медленнее, останавливая каждый фрагмент.
10:15. Моя полуторагодовалая Маша плачет в манеже, уткнувшись в сетку. Светлана сидит на диване, уткнувшись в телефон. Надпись на экране: «Тиндер».
14:30. Маша спит. Светлана красит губы моей новой помадой Charlotte Tilbury. Берёт с полки мой парфюм, брызгает на шею, ставит обратно не на то место.
18:00. Вчера. Светлана кормит Машу с ложки. Ложка летит в сторону, еда падает на новый ковёр. «Ну что ты как свинка!» — слышно её ворчание. Она вытирает ковёр моим вафельным полотенцем и… кладёт его обратно на полотенцедержатель.
А потом — фрагмент на 19:45. Муж, Максим, пришёл с работы рано. Я задержалась на совещании. Он в прихожей снимает пальто. Света подбегает к нему, помогает. Слишком близко. Слишком фамильярно. Она поправляет воротник его рубашки. «Ты так устал, Макс…» — говорит она мягко. И он, вместо того чтобы отстраниться, устало улыбается. «Да, адский день».
Я выключила экран. Руки тряслись. Но не от злости. От холодной, леденящей ясности.
В 7:30 Светлана, как всегда, вошла с сияющей улыбкой. «Доброе утро, Алла Викторовна! Ой, а вы уже? Кофе приготовить?»
«Нет, спасибо, — мой голос прозвучал ровно и тихо. — Светлана, вы уволены. Сейчас. Я заплачу вам за две недели отработки, которые вы не отработаете. Вещи уже собраны».
Её лицо обмякло, затем налилось краской.
— Что?! Почему?! Я что-то не так сделала? Машенька…
— Не называйте мою дочь так ласково. Вы больше с ней не увидитесь. Вот ваш расчёт. Распишитесь здесь.
Я протянула ей конверт и заранее распечатанное заявление об увольнении по собственному.
— Это ошибка! Я всё сделаю, как вы хотите! У меня двое детей! Ипотека! — её голос сорвался на визг. Она попыталась заглянуть в гостиную: «Максим Андреевич! Максим!»
Муж вышел из спальни, заспанный, в халате.
— Что происходит?
— Она увольняет меня! Без причины! В 8 утра! С детьми! Я не могу без этой работы!
Максим посмотрел на меня, потом на рыдающую Светлану.
— Алла, может, обсудим? Это слишком резко. Люди могут ошибаться.
— Обсудим позже, — не отводя от неё глаз, сказала я. — Сейчас Светлана забирает свои вещи и уходит. Или я звоню в полицию и заявляю о краже.
— О какой краже?! — закричала она.
— Моей помады, моего парфюма и моих 50 тысяч, которые вы себе «подарили». Камеры всё зафиксировали.
В её глазах мелькнул настоящий, животный ужас. Она схватила конверт, судорожно расписалась в бумаге, схватила свой пакет и, всхлипывая, выбежала из квартиры.
Дверь захлопнулась. Наступила тишина.
Максим смотрел на меня, как на незнакомку.
— Ты… ты просто монстр, — тихо произнёс он. — У женщины дети. Ты могла всё решить иначе. Спокойно. По-человечески.
— По-человечески? — я рассмеялась сухим, колючим смехом. — Человечно — это когда твою дочь называют свинкой? Когда крадут твои вещи и деньги? Когда заигрывают с твоим мужем в твоём же доме? Нет, Максим. Человечность закончилась в тот момент, когда она переступила порог этого дома с мыслью, что здесь всё ей можно.
— Но так нельзя! Ты унизила её! Ты могла дать ей шанс!
— Я дала ей шанс. Шанс не быть выставленной за дверь в первый же день, когда я увидела эти кадры. Я дала ей три месяца. И она каждый день этот шанс топтала.
Я повернулась и пошла на кухню доливать чайник. Сзади раздался его голос, полный неподдельного отвращения:
— Я не знаю, кто ты после этого. Ты стала циничной, жестокой стервой. Я боюсь представить, что ты сделаешь со мной, если я когда-нибудь оступлюсь.
Я не стала оборачиваться. Смотрела, как в окне закипает вода. И думала о том, что иногда, чтобы защитить свой маленький мир, нужно стать для кого-то монстром. Даже для того, кто спит в твоей постели.
Я поступила правильно? Или муж прав, и жестокость не бывает оправданной?