Держу на руках маленький тёплый комочек, и сердце тает, наполняясь такой нежностью, что, кажется, вот-вот переполнится. Весом всего-то два с половиной килограмма, а он — целая вселенная. То хмурит бархатные бровки, словно о чём-то размышляя, то морщит крохотный носик, то беззубо улыбается каким-то своим, ангельским снам. То откроет один прищуренный глазик, будто проверяя, всё ли на месте, то оба. Потом вдруг закроет, а ведь не спит, я знаю, я чувствую его живое, доверчивое тепло каждой клеточкой своей души. Это было блаженство, тихое, глубокое, очищающее.
Голос сына, практичный и слегка раздражённый, вывел из этого сладкого забытья:
– Мам, да положи ты его, приучишь к рукам, что потом делать будем?
– Что, что – с горьковатой нежностью ворчу я про себя, — на руках носить будете, как я тебя носила.
Но не спорю. Кладу в кроватку крохотного внука, и он тут же поморщился, бессильно взмахнув кулачками. Ну, ясно же, на руках лучше, теплее и сердце бабушки слышно. А в моей груди шевельнулась знакомая, давно затаённая боль.
Вечером, лёжа в постели в тишине, на меня нахлынули воспоминания, не как картинки, а как поток чувств — острых, живых, обжигающих.
Давным-давно после окончания педучилища, по распределению приехала я в затрапезный городок, работать в заводском детском саду. Тогда сердце рвалось на свободу, переполненное дерзкой, юношеской жаждой жизни. Хотелось вырваться из-под маминой опеки, дышать полной грудью, хотеть чего-то нового, неизведанного. Дали пятиметровую комнату в бараке, и от этой крохотной свободы я была безумно до головокружения, счастлива. Соседи были дружные, унывать не приходилось. Девчонки-подростки доверчиво шептали свои секреты, молодые мамашки с усталой нежностью просили посидеть с их карапузами, а их мужья с плутоватыми улыбками прятали заначки в моей комнате. Я чувствовала себя своей, нужной, частью этой шумной, простой жизни.
Но самые сокровенные минуты были вечерние, на берегу извилистой речушки. Я любила смотреть на закат, чувствуя лёгкую, светлую грусть и восторг перед красотой мира. Было место, где речка делала крутой поворот, и на закате казалось, что солнце, багровое и огромное, каждый вечер с тихим шипением ложится спать на дно этой реки. Зрелище было завораживающее. Я сидела, очарованная, вся — одно созерцание.
В один из таких вечеров я услышала за спиной мужской голос, бархатный и спокойный:
– Здравствуйте, девушка.
Оглянулась — и сердце в груди споткнулось и замерло. Прямо за мной стоял он: стройный, в джинсах и обтягивающей футболке, не просто красивый — ослепительный. Сказать, что я сразу в него влюбилась, — ничего не сказать. Это был удар молнии, помутнение разума. Я втрескалась, втюрилась, потеряла голову и почву под ногами в один миг, до безумия.
А он говорил:
– Я уже не первую неделю вижу вас здесь. Очень нравится закат?
От волнения у меня перехватило горло, язык будто прилип к нёбу, а он всё говорил, рассказывал что-то смешное, и его глаза смеялись. Я смеялась в ответ, а внутри бушевала буря: сердце стучало так бешено, так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по всему берегу, выдавая моё смятение.
Так начался наш роман. Он красиво, как в кино, ухаживал, дарил полевые цветы, читал стихи, и я тонула в этом, как в тёплом море, с головой, с полным доверием, отдав ему всю себя без остатка.
Тем зимним утром я проснулась от странной тишины внутри и вдруг поняла — ясно как божий день. Я беременна. Первой мыслью была радость, ликование! Но тут же нахлынуло разочарование.
«Как жульнически несправедливо, — думала я с обидой, — что мой любимый сегодня занят, не сможет ко мне прийти, а у меня такая новость!» Я носила её в себе весь день, как драгоценный, жгучий секрет.
Рабочий день уже заканчивался, в пустой, притихшей группе остался один мальчуган, за которым никто не приходил. Мы с ним оделись и вышли на морозную улицу. И вдруг — сердце снова прыгнуло, но теперь от предвкушения — я увидела его. Моего любимого. «Освободился всё-таки!» — пронеслось в голове сладкой надеждой. Сейчас, сейчас я ему всё расскажу! Но оставшийся ребёнок, увидев его, вдруг радостно вскрикнул и ринулся к нему с криком:
– Папа, ты чего так долго?
В мире в тот миг рухнуло всё. Звуки пропали, краски поблёкли. Я не слышала его объяснений, его голос доносился как сквозь толстое стекло. Во мне бушевала только одна эмоция — всесокрушающая, леденящая боль предательства. И жгучий стыд. Я порвала отношения, отрезала, не сказав ни слова о беременности. Гордость, раненная и жестокая, заглушила всё остальное.
Дальше была пустыня отчаяния. Врач отговорила от аборта, и я носила ребёнка не с любовью, а с тяжестью, со страхом, с обидой на весь мир. Беременность протекала мучительно. Я физически страдала, но ещё больше — болела душа. Я переживала, нервничала, ненавидела себя и свою слабость. И вот родился он — маленький, хилый, чужой. Медсестра, щёлкая языком, сказала, что его надо беречь от сквозняков: – В соседнем бараке как раз умер младенец от сквозняков, они у нас здесь повсюду.
И тогда в мою измученную, отчаявшуюся душу закралась чёрная, удушающая мысль. Мысль, от которой сейчас мороз по коже и ком в горле: «А хорошо бы… он умер. Тогда бы всё кончилось. Тогда бы я смогла сбежать от этого кошмара».
Вечером, искупав это тихое, неплачущее существо, я в состоянии какого-то страшного, бесчувственного транса открыла настежь форточку. Лютый зимний ветер хлынул в комнату. Я положила ребёнка голеньким прямо у окна на холодный сквозняк. Будто наблюдала за этим со стороны. Потом вылила воду, поговорила с соседками о чём-то пустом… Вернулась — и ледяной ужас пронзил меня насквозь. Он лежал синий, холодный и безмолвный. Осознание пришло мгновенно и сокрушительно.
«Боже! Что же я наделала?! Идиотка, сумасшедшая, чудовище!» — закричало внутри. Дикий, материнский инстинкт, заглушённый болью и обидой, прорвался наружу. В панике я схватила ребёнка, прижала к груди, пытаясь согреть своим дрожащим телом, закутала, накормила. Он ожил, слабо запищал. Я рыдала над ним, умоляя прощения у Бога и у него, этого беззащитного комочка. Наутро с трясущимися руками, я позвонила маме. Рассказала всё, рыдая в трубку. Через три дня она приехала и забрала нас, как забрали бы с поля боя раненых. Больше я в этот городок не возвращалась. И чудо — этот ребёнок, закалённый жестоким сквозняком и моим отчаянием, вырос, ни разу серьёзно не заболев.
Потом была жизнь: я выходила замуж и разводилась, но в душе всегда зияла пустота. Бог так и не дал мне больше детей. Я всегда знала — не «не дал», а я не заслужила. Это было наказание, тихое и неумолимое, за тот страшный, непростительный грех.
А сейчас, здесь, в тишине ночи, за тонкой стенкой, продолжение той давней, горькой истории: его сын, мой внук — сосёт грудь, причмокивая губами. А я лежу, и меня охватывает не просто волнение, а настоящий, физический ужас, от которого холодеют пальцы. Ужас перед той бездной, в которую я тогда заглянула. Он жив. Его сын жив. Этот тёплый комочек спит в соседней комнате. А могло бы… могло бы не быть ни его, ни этого тихого счастья, ни этого второго шанса, дарованного мне жизнью через годы. И слёзы благодарности и стыда текут по моим щекам — за то, что тогда, в тот страшный вечер, я вовремя опомнилась.