Без двадцати семь. Будильник ещё не прозвенел.
Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. За окном было темно – январь, рассвет ещё не скоро. Но я и не ждала света. Мне не нужен был свет для того, что я делала каждое утро.
Потом села на край кровати и потянулась к тумбочке.
Серый пластиковый короб с маленьким окошком стоял на том же месте уже пять лет. Кнопка воспроизведения была вмята от тысячи нажатий. Или больше. Я не считала.
Палец привычно лёг на неё.
Щелчок. Шорох плёнки. И голос.
– Доченька, это мама. Перезвони, когда сможешь.
Двенадцать слов. Чуть хрипловатый голос с паузами между словами. Интонация, которую я помнила с детства – мягкая, без упрёка, без требования. Так она говорила всегда.
Перезвони, когда сможешь.
Я не перезвонила. Мама умерла в тот же вечер.
***
Пять лет назад мне было сорок. Партнёр в адвокатской коллегии, три судебных заседания в день, телефон, который я ставила на беззвучный режим перед каждым процессом. Клиенты, документы, сроки. Жизнь, в которой не было времени на долгие разговоры.
Мама это понимала. Она всегда понимала.
В тот день было слушание по разделу имущества. Сложное дело, злые супруги, трое детей между ними. Я выключила звук в девять утра и включила только в восемь вечера, когда вышла из здания суда.
Семнадцать пропущенных. Четырнадцать – от папы. Два – от соседки. Один – от мамы.
И сообщение на автоответчике.
Я не стала слушать сразу. Думала – перезвоню, когда доеду домой. Сяду с чашкой чая, наберу её номер, поговорим спокойно. Она любила вечерние разговоры.
Но я не доехала до дома. Папа позвонил, когда я была в метро.
Он сказал, что мама упала в магазине. Просто шла между рядами, потянулась за пачкой гречки – и упала. Сердце остановилось до приезда скорой. Ей было шестьдесят восемь.
А я сидела в суде и решала, кому достанется кофемашина.
***
Автоответчик достался мне от мамы. Она пользовалась им до последнего – не признавала мобильных голосовых сообщений, не доверяла «этим вашим вотсапам». Говорила: «Кассету можно переслушать сколько угодно. А ваши сообщения – сегодня есть, завтра нет».
Папа смеялся над ней. Называл её «хранительницей древностей». А она только качала головой и продолжала записывать рецепты на бумажках.
Она оказалась права.
Когда я приехала в её квартиру забирать вещи, автоответчик стоял на тумбочке в прихожей. Красная лампочка мигала – новое сообщение. Я нажала кнопку.
– Доченька, это мама. Перезвони, когда сможешь.
И я услышала её голос. Последний раз.
Вся квартира пахла ею – лавандовым мылом и чем-то сладким, ванильным. На кухне стояла банка с яблочным вареньем, которое она сварила за неделю до смерти.
Я забрала автоответчик. Больше ничего не смогла взять в тот день.
Это было пять лет назад. С тех пор автоответчик стоит у меня в спальне. И каждое утро я нажимаю на кнопку.
Наказание? Наверное. Ритуал? Да. Молитва? Может быть.
Двенадцать слов, которые я не заслужила. Просьба, которую не выполнила. Голос, который больше никогда не услышу вживую.
Перезвони, когда сможешь.
Я не смогла, мама. Прости.
***
В то утро всё пошло не так.
Я нажала кнопку – и вместо голоса услышала скрежет. Потом тишина. Потом снова скрежет, будто плёнка застряла внутри.
Я нажала ещё раз. Ничего.
Ещё раз. Тишина.
Руки затряслись. Я схватила автоответчик, поднесла к уху, нажала все кнопки подряд. Перемотка. Воспроизведение. Стоп. Снова воспроизведение.
Скрежет. Щелчок. Тишина.
Нет.
Нет, нет, нет.
Только не это. Только не сейчас. Только не её голос.
Я прижала автоответчик к груди и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Впервые за пять лет я плакала не от вины – от страха. Страха потерять последнее, что у меня осталось от мамы.
Единственную запись её голоса.
Двенадцать слов, которые держали меня на плаву все эти годы. Да, они были наказанием. Но они были и связью. Тонкой ниточкой между мной и ней. Каждое утро я слышала её – и знала, что она была. Что она существовала. Что она звонила мне в тот день и хотела поговорить.
А теперь эта ниточка оборвалась.
***
Мастерскую я нашла через интернет. «Ремонт радиоаппаратуры, магнитофонов, кассетных дек. Работаем с техникой любого года выпуска».
Отзывов было немного, но все хорошие. «Починил кассетник отца, думала, уже не восстановить». «Спас запись с крестин сына». «Единственное место в Москве, где ещё работают с таким старьём».
Полуподвал старого дома на Таганке. Я спустилась по стёртым ступенькам, толкнула дверь – и попала в прошлое.
Полки до потолка. Магнитофоны, радиоприёмники, проигрыватели пластинок. Катушечные бобины, кассеты в прозрачных коробках, какие-то платы и провода. Пахло канифолью и пылью. Тёплый, густой запах – как в квартире бабушки, когда дедушка чинил радио.
За столом сидел мужчина за шестьдесят. Широкие кисти с въевшейся в складки кожи чёрной пылью от приборов. Очки с толстыми линзами, увеличивавшими глаза в полтора раза.
– Что у вас?
Я поставила автоответчик на стол.
– Сломался. Не воспроизводит запись.
Он взял аппарат, повертел в руках. Открыл крышку, посмотрел на кассету.
– Панасоник, восемьдесят девятый год. Неплохая модель. Давно пользуетесь?
– Это мамин. Она... – я запнулась. – Её больше нет. А там осталось сообщение. Единственная запись её голоса.
Он посмотрел на меня поверх очков. Долго, внимательно. Ничего не сказал. Потом кивнул.
– Оставляйте. Посмотрю.
– Сколько времени?
– День-два. Механизм старый, надо аккуратно. Плёнка могла вытянуться от частого перематывания. – Он посмотрел на вмятую кнопку. – Вы часто пользовались?
– Каждый день.
Он поднял глаза. В них было что-то – понимание, может быть.
– Бывает, – сказал он негромко. – Люди приносят. Магнитофоны с голосами. Автоответчики. Кассеты. Это важно. Я понимаю.
Я кивнула. Не могла говорить.
– Позвоню, когда будет готово.
***
Два дня я прожила как во сне.
Работа, суды, документы – всё это было, но словно за стеклом. Я просыпалась без двадцати семь, тянулась к тумбочке – и натыкалась рукой на пустое место. Каждый раз – как удар.
Тишина по утрам оказалась невыносимой.
Я не понимала раньше, насколько этот ритуал стал частью меня. Двенадцать слов, которые начинали каждый мой день. Голос, который говорил мне, что я ещё связана с ней. Что она ещё здесь – пусть только в записи, пусть только эхом.
Без этого голоса утро было неправильным. Чай казался безвкусным. Дорога на работу – длиннее обычного.
На второй день я поймала себя на том, что шепчу вслух: «Доченька, это мама. Перезвони, когда сможешь».
Своим голосом. Это было жалко и страшно.
Вечером я достала старые фотографии. Мама на них улыбалась – на даче, на моём выпускном, на своём юбилее. Шестьдесят лет, торт, свечи. Она смеялась и говорила, что чувствует себя на сорок.
Восемь лет назад. А потом – сердце.
Я смотрела на фотографии и пыталась вспомнить её голос. Не из записи – настоящий. Как она смеялась. Как ворчала, когда я приезжала без предупреждения. Как говорила «я соскучилась».
Не получалось. Голос из памяти ускользал, как вода сквозь пальцы.
А потом позвонил мастер.
– Готово, – сказал он. – Приезжайте. И... – он замолчал. – В общем, приезжайте. Есть кое-что.
***
Я примчалась через сорок минут.
Мастер сидел за тем же столом. Автоответчик стоял перед ним.
– Починил, – сказал он. – Механизм заело. Плёнка растянулась в одном месте, головка застревала. Теперь работает.
Я выдохнула. Потянулась к аппарату.
– Подождите, – он остановил меня. – Я тут... Мне пришлось прогнать всю кассету. Проверить, нет ли ещё повреждений.
– И что?
Он снял очки. Протёр их о фланелевую тряпку. Надел обратно.
– Там дальше запись. Ещё одна. Сразу после первой. Вы не слышали?
Я замерла. Сердце пропустило удар.
– Что значит – ещё одна?
– Сообщение обрывалось после первой фразы. Механизм стопорился – заводской дефект, плюс износ. А после паузы идёт продолжение. Другое сообщение. Тот же номер звонившего, та же дата. Сразу после первого.
Я не могла пошевелиться.
– Пять лет, – сказала я. Голос был чужой. – Пять лет я слушала это сообщение. Каждый день.
– Механизм останавливался на одном и том же месте. Вы нажимали «стоп» или перемотку – и начинали сначала. А там, дальше... – Он развёл руками. – Оно ждало.
Ждало. Пять лет. За секундой паузы, которую я никогда не давала кассете преодолеть.
– Я не стал слушать, – сказал мастер. – Перемотал, убедился, что идёт звук, и выключил. Это ваше. Личное.
Он подвинул автоответчик ко мне.
– Кнопка работает. Можете прямо здесь послушать. Или дома. Как хотите.
Я смотрела на серый пластиковый короб. На вмятую кнопку. На маленькое окошко, за которым была кассета с маминым голосом.
С двумя сообщениями.
Пять лет я слушала первое. Каждый день. Тысячу восемьсот двадцать пять раз, если считать. А второе ждало. Всё это время ждало – за секунду паузы, которую механизм не мог преодолеть.
Что там, мама? Что ты хотела сказать?
Я взяла автоответчик. Посмотрела на мастера.
– Спасибо.
– Не за что. – Он помолчал. – Знаете, я много чиню старой техники. Люди приносят магнитофоны с записями голосов. Бабушек, дедушек, родителей. Иногда – детей. Это важно. Это надо беречь.
Я кивнула. И вышла.
***
Домой я ехала медленно. Держала автоответчик на коленях. Не решалась включить в машине. Это было слишком важно.
Слишком страшно.
Пять лет я жила с двенадцатью словами. С просьбой, которую не выполнила. С виной, которую несла как камень на шее.
А теперь там было что-то ещё.
Что, если она ругала меня? Что, если второе сообщение – упрёк? «Почему ты не берёшь трубку? Почему тебе важнее работа, чем я?»
Мама никогда так не говорила. Никогда не упрекала. Но в тот день – последний день – может, ей было обидно?
Я бы не выдержала. Не вынесла бы её разочарования.
Но я должна была знать.
***
Квартира встретила меня тишиной.
Я села на кровать. Поставила автоответчик на тумбочку. На его место. Туда, где он стоял пять лет.
Руки были ледяные. Сердце колотилось где-то в горле.
Палец лёг на кнопку.
Нажала.
Щелчок. Шорох плёнки.
– Доченька, это мама. Перезвони, когда сможешь.
Знакомые слова. Знакомый голос. Знакомая пауза после «сможешь».
Но в этот раз я не нажала «стоп». Не потянулась к перемотке. Я ждала.
Пауза. Длиннее обычной. Секунда, две, три – там, где раньше механизм останавливался.
А потом – снова щелчок. И снова мамин голос.
– Это опять я. – Пауза. Вздох. – Ты, наверное, на работе. Я знаю, ты занята. Ты всегда занята, доченька, у тебя важные дела, важные люди, которым ты помогаешь.
Я слушала, не дыша.
– Не переживай, если не успеешь перезвонить. Я знаю, что ты занята. Я просто хотела сказать...
Пауза. Длинная, как вечность.
– Я просто хотела сказать – люблю тебя. Очень-очень люблю. Ты моя дочка. Самая лучшая. И я горжусь тобой.
Ещё одна пауза. Короткая.
– Ну всё. Целую. Пока.
Щелчок. Конец записи.
Я сидела неподвижно.
Слёзы текли по щекам, но я не чувствовала их. Я чувствовала только голос. Мамин голос, который пять лет ждал, чтобы я его услышала.
Не упрёк. Не разочарование. Не обида.
Любовь.
Она знала. Она знала, что я не перезвоню. Что я занята. Что у меня суды, клиенты, дела. Она не ждала звонка – она просто хотела сказать, что любит меня. На всякий случай. Просто так.
И она сказала.
А потом пошла в магазин. И не вернулась.
И её слова остались на кассете. Ждали пять лет за секундой паузы. За сломанным механизмом. За моей виной, которая не давала мне услышать то, что она хотела сказать.
Мама простила меня до того, как было за что прощать.
Она просто любила.
***
Я не помню, сколько просидела так. Может, час. Может, два.
Думала о ней. О нас. Обо всём, что было между нами.
Мама никогда не говорила «ты мало звонишь». Никогда не жаловалась, что я редко приезжаю. Она говорила: «Я понимаю, у тебя работа». Она говорила: «Ты такая молодец». Она говорила: «Я горжусь тобой».
А я слышала в этом укор. Всегда слышала. «Ты мало звонишь» – между строк. «Ты редко приезжаешь» – в паузах.
Может, мне это казалось. Может, я сама придумала эту вину – задолго до того дня. И тот день просто... подтвердил то, во что я уже верила.
А мама – мама просто любила. Без условий. Без упрёков. Без «ты должна».
Она позвонила – и сказала то, что хотела сказать. Не ждала ответа. Не требовала. Просто – сказала.
И это было её последнее слово. Не «перезвони» – а «люблю».
***
Я нажала кнопку снова.
– Доченька, это мама...
Но теперь я слушала по-другому. Не как наказание. Не как приговор.
Как разговор.
– Перезвони, когда сможешь.
Пауза.
– Это опять я...
Я закрыла глаза.
– Люблю тебя. Очень-очень люблю.
– Я тоже, мама, – прошептала я в тишину квартиры. – Я тоже тебя люблю. Прости, что так поздно ответила.
Ответила.
Не перезвонила – но ответила.
Пять лет я носила вину за непрожитый разговор. А он был. Был всё это время. Мама сказала своё – а я теперь сказала своё.
И это было не прощание.
Это было начало.
***
На следующее утро я проснулась без двадцати семь. Будильник ещё не прозвенел.
Потянулась к тумбочке. Палец привычно лёг на вмятую кнопку.
Щелчок. Шорох плёнки.
– Доченька, это мама. Перезвони, когда сможешь.
Пауза.
– Это опять я...
Я слушала. Оба сообщения. До конца.
И улыбалась.
Впервые за пять лет это был не ритуал наказания. Это было утреннее «здравствуй». Как будто мама звонила мне каждый день – не требовать, не упрекать. Просто сказать, что любит.
Теперь я это знала.
И могла наконец услышать.
За окном светало. Январское небо из чёрного становилось серым, потом – бледно-голубым. Новый день начинался.
Я встала. Пошла на кухню. Поставила чайник.
– Доброе утро, мама, – сказала я вслух.
И мне показалось, что где-то – далеко или совсем близко – она ответила.