Фарфор был тонкий, почти прозрачный, словно яичная скорлупа. Если поднести чашку к свету, можно было увидеть пальцы сквозь дно. Кузнецовский. Дореволюционный. Полина дышала на этот сервиз через раз, доставая его из застекленной горки только по великим праздникам или для ценителей.
Сегодняшний визит золовки Светы к праздникам не относился, а к ценителям эта женщина имела такое же отношение, как свиная тушенка к высокой кухне. Но Полина, повинуясь какому-то атавизму воспитания, решила накрыть стол красиво.
— Ох, ну и жарища у тебя, Полька! Кондиционер бы включила, экономишь всё? — Света ввалилась на кухню, занимая собой, казалось, всё пространство. Она была шумной, грузной и пахла резкой смесью дешевых духов и пота.
Полина молча щелкнула пультом сплит-системы.
— Чай, Света. Твой любимый, с бергамотом.
Золовка плюхнулась на стул, от чего тот жалобно скрипнул. Её глаза, маленькие и цепкие, как у сороки, тут же забегали по столу. Она схватила чашку — не за ручку, а пятерней, оставляя на нежной росписи жирные следы от крема для рук.
Полина поморщилась, словно ей по стеклу железом провели.
— Аккуратнее, пожалуйста. Это антиквариат.
— Да ладно тебе трястись, — хмыкнула Света, переворачивая чашку вверх дном и щурясь на клеймо. — Подумаешь, посуда. Ого! Двуглавый орел? Это чё, царское, что ли?
— Это наследство моей прабабушки, — сухо ответила Полина, разливая чай. — Полный комплект, двенадцать персон. Состояние музейное.
Света отставила чашку. В её взгляде что-то изменилось. Вместо привычной ленивой сытости там зажегся огонек алчности. Такой бывает у перекупщиков на блошином рынке, когда они видят лоха с редкой монетой.
— Прабабушки, говоришь? — протянула она, и голос стал елейным, липким, как пролитый сироп. — Так это же нашей общей бабушки, получается! Мужа твоего, Валерки, и моей!
— Нет, Света. Это моей прабабушки. По материнской линии. К твоей семье этот фарфор отношения не имеет.
— Ой, да брось ты эти условности! — отмахнулась золовка. — Мы же одна семья! Валерка твой муж, значит, всё общее. Слушай, Поль... Тут такое дело. У моей Леночки свадьба на носу. Ты же знаешь, жених там непростой, из хорошей семьи. Ей приданое нужно приличное. А у нас что? Сервант пустой да икеевские тарелки со сколами.
Полина замерла с чайником в руке. Сердце пропустило удар. Она знала этот тон. Света сейчас начнет клянчить деньги.
Но золовка удивила. Она вдруг сгребла со стола бумажные салфетки и начала суетливо оборачивать ими блюдце.
— Я вот что подумала, — затараторила Света, уже хватаясь за чашку. — Негоже, чтобы такая вещь у тебя пылилась без дела. Ты всё равно одна живешь, детей нет, кому передавать? А у Леночки семья молодая, гости будут ходить. Им этот сервиз нужнее. Это будет шикарный подарок от тетки!
— Света, положи на место, — голос Полины стал холодным и твердым, как могильная плита. — Это не подарок. Это моя собственность. И стоит она как твоя почка, если не дороже.
— Не будь жлобихой! — рявкнула Света, мгновенно теряя елейность. Лицо её пошло красными пятнами. — Тебе жалко для племянницы? У тебя этой рухляди полный дом, девать некуда! А там девочка замуж выходит! Ей статус нужен!
Она действовала быстро и нагло. Открыла свою объемную сумку-шоппер, стоявшую на полу, и начала методично сгружать туда посуду. Дзинь. Дзинь. Хрупкий фарфор ударялся друг о друга. Для ушей коллекционера это была пытка.
— Света, я вызову полицию, — Полина встала, упираясь руками в столешницу. — Ты сейчас совершаешь кражу.
— Какую кражу, дура?! — взвизгнула золовка, запихивая молочник между кошельком и косметичкой. — Я своё беру! Семейное! Бабушка, может, и твоя была, но Валерка — мой брат! Значит, мы имеем право! А ты вообще тут приживалка, чужая по крови! Ишь, барыня нашлась, полицией пугать! Мужу пожалуюсь, что ты родню обижаешь, он тебе устроит!
Полина смотрела на это действо и чувствовала, как внутри закипает не просто злость, а ледяное бешенство. Света вела себя как оккупант, как варвар, ворвавшийся в храм. Ей было плевать на историю, на красоту. Ей нужно было "дорого-богато", чтобы пустить пыль в глаза сватьям.
Золовка уже тянулась к сахарнице — жемчужине коллекции, с уникальной лепниной на крышке.
Полина могла бы вцепиться ей в волосы. Могла бы вырвать сумку. Могла бы устроить драку на собственной кухне, разбив половину сервиза в процессе.
Но она была умнее.
Она перевела взгляд на угол под потолком, где мигал крошечный, незаметный для дилетанта синий огонек датчика движения.
В голове щелкнул калькулятор.
Двенадцать пар. Чайник, молочник, сахарница. Аукционная стоимость — сумма с пятью нулями.
Это не мелкое хулиганство. Это особо крупный размер.
Полина медленно выдохнула. Её лицо разгладилось.
— Хорошо, Света, — сказала она вдруг очень спокойно. — Ты права.