Треск... Ружьё прадеда сорвалось с гвоздя и с глухим стуком упало на деревянный пол.
Ева замерла, не дыша. Старики говорили: оружие само падает — к беде. Она тряхнула головой, отгоняя суеверный страх.
— Глупости, — произнесла вслух, поднимая двустволку. — Просто гвоздь ослаб.
Голос звучал непривычно в утренней тишине заимки. Когда живёшь одна в тайге, отвыкаешь от звука собственных слов.
Ева осторожно провела пальцами по выщербленному временем ложу ружья — прадедовская память, единственная мужская вещь в доме, не считая отцовского ножа за голенищем сапога. Первые лучи света проникали через маленькие окна, наполняя единственную комнату заимки золотистым сиянием.
Ева быстро растопила печь, подкладывая берестяные свёртки и щепки под сухие поленья. Лёгкое дыхание пламени постепенно разгоралось, обещая тепло и уют. Пока печь разгоралась, Ева занялась приготовлением утреннего отвара. Это был её ежедневный ритуал — начинать день с питья, укрепляющего тело и дух. Травяная смесь из золототысячника, зверобоя и мелиссы наполняла заимку тонким, пряным ароматом, смешиваясь с запахом тлеющих поленьев.
В углу, под низким потолком, висели пучки сушёных трав: пижма, душица, можжевеловые ветки, кора красной ивы. Мать называла такие связки «шёпотом леса», говорила, что травы рассказывают друг другу свои истории, пока сохнут под потолком. Ева улыбнулась воспоминанию. Её улыбка отразилась в старом зеркале, обнажив неожиданную для столь суровой жизни мягкость черт.
В свои двадцать девять она сохраняла хрупкую красоту, унаследованную от матери-карелки: тонкое лицо с высокими скулами, медово-русые волосы, заплетённые в тугую косу, и зеленовато-карие глаза, менявшие оттенок в зависимости от освещения и настроения.
Взгляд Евы скользнул по стенам. Потемневшие от времени бревенчатые стены украшали немногочисленные, но дорогие сердцу вещи: выцветшие фотографии предков-староверов в деревянных рамках, карельские обереги из можжевельника, подвешенные над дверью и окнами. В красном углу — иконы в серебряном окладе, покрытом тёмной патиной времени.
Наливая отвар в кружку из карельской берёзы, Ева невольно задержала взгляд на фотографии родителей. Отец Гордей смотрел строго и прямо, словно сквозь стекло, и, казалось, вглядывался в дочь, проверяя, достойно ли она живёт. А рядом — мать, Айна, с едва заметной улыбкой, словно знающая какую-то светлую тайну.
— Шесть лет прошло, — прошептала Ева, касаясь пальцами рамки. — Шесть лет, как ты ушёл, отец. А я всё ещё жду, что скрипнет дверь, и ты войдёшь с мороза, стряхивая снег с бороды.
Воспоминания нахлынули неожиданно: кроткая улыбка матери, угасающей от болезни; непрестанный шёпот молитв над её постелью; отчаянные попытки отца найти деньги на экспериментальное лечение. А потом — банкротство лесопилки, таёжный бурьян, бессонные ночи, полные горя и бессилия, и, наконец, необъяснимое исчезновение отца в зимней тайге.
— Нет! — резко оборвала себя Ева, делая глоток горячего отвара. — Не сейчас. День зовёт.
Она быстро собрала холщовую сумку с необходимым: нож, запас воды, лёгкая снасть, маленькая лопатка для выкапывания корней. Сегодня ей предстояло отправиться дальше обычного — на поиски золотого корня, родиолы розовой, растущей на влажных склонах в дальнем распадке.
Выходя из заимки, Ева на мгновение замерла на пороге, вдыхая утренний воздух, напоённый ароматами хвои и дикого разнотравья. Тайга встречала её как хозяйку — знакомыми звуками и запахами. Здесь, в лесной глуши, за десятки километров от ближайшего посёлка, она чувствовала себя дома.
«Что там говорила мама о радиоле?» — думала Ева, шагая по едва заметной тропе. — «Ищи на восточных склонах, где первый луч утреннего солнца касается земли. Она любит влагу, но не терпит застоя. Корни пускает между камней, чтобы вода не задерживалась».
Она помнила эти уроки травничества с детства. Мать Айна, унаследовавшая знание от своих карельских предков, часами водила маленькую Еву по тайге, рассказывая о свойствах каждой травы, о сроках сбора, о древних поверьях, связанных с растениями.
— Золотой корень дарит силу земли, — говорила Айна. — Но помни, доченька: сила — это не для каждого. Корень сам выбирает, кому служить. Бери его с благодарностью и никогда с жадностью.
Солнце поднималось выше, отбрасывая причудливые тени сквозь переплетение ветвей. Ева уверенно продвигалась по тайге, читая её как открытую книгу. Вот свежий след лося, уходящий к речному распадку. Вот помёт соболя на поваленном стволе — метка территории. Вот едва заметная позёмка над муравейником к ведру.
Внезапно, словно почувствовав её присутствие, из-под куста выскочил заяц, замер на мгновение, встретившись взглядом с человеком, и метнулся прочь, растворяясь в зелёном сумраке.
— Беги-беги, косой, — усмехнулась Ева. — Не время ещё встречать твою шкурку с моим ножом.
Взаимодействие с лесными жителями часто скрашивало её одиночество. Иногда она подкармливала лесных птиц, подвешивая кусочки сала на ветках вокруг заимки. Порой к ней наведывалась молодая лосиха, принимая подношение из рук, но сохраняя почтительную дистанцию.
Годы, проведённые в тайге, научили Еву уважать границу между человеческим миром и миром дикой природы, никогда не пытаясь их размыть.
Ева достигла влажного распадка после полудня. Здесь, среди замшелых камней и тонких ручейков, сочившихся из-под земли, она начала поиски родиолы. Приклонившись на колени, травница коснулась прохладной земли, словно приветствуя её, и приступила к осторожному обследованию склона.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, создавали на земле затейливую мозаику света и тени. В такие моменты Ева особенно остро ощущала одиночество — не как бремя, а как особую форму свободы.
Час кропотливых поисков вознаградил её находкой. Среди камней виднелись характерные мясистые стебли с зубчатыми листьями и желтоватыми соцветиями — золотой корень.
Ева осторожно раскопала землю вокруг растения, обнажая толстое корневище со стойким ароматом розы. Она срезала только часть, оставляя корень живым, и прочитала короткий благодарственный заговор, которому научила её мать.
Внезапно Ева замерла. Что-то изменилось в атмосфере леса. Птицы, щебетавшие всё утро, смолкли. По распадку полз странный туман, несмотря на ясный день. Холодок пробежал между лопаток, заставив травницу выпрямиться и прислушаться. Тишина. Не натуральная, давящая.
Забросив сумку за плечо, Ева начала осторожно продвигаться вниз по склону, следуя за странным туманом. Она редко отклонялась от намеченных маршрутов, но сейчас интуиция кричала о чём-то необычном.
Спустя десять минут осторожного продвижения она увидела это. В небольшой болотистой низине, наполовину погрузившись в трясину, лежала изуродованная машина — вертолёт, редкий в этих краях гость.
Сердце Евы забилось чаще. Она приблизилась, внимательно изучая обломки. Небольшой, вероятно, частный вертолёт, с покорёженными лопастями и вмятым боком фюзеляжа. На борту виднелся логотип — стилизованный ястреб с расправленными крыльями и надпись: «Ястребов Ресурс».
Это имя отозвалось внутри горечью и гневом. Компания лесопромышленника Аркадия Ястребова — того самого... Но Ева отогнала непрошеные мысли. Сейчас было не время для старых обид.
— Эй! — крикнула она, обходя вертолёт. — Есть кто живой?
В ответ — тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего металла. Машина явно упала недавно, может быть, всего несколько часов назад. Следов пожара не было, что давало надежду на выживших.
Ева осторожно приблизилась к кабине, частично затянутой болотной жижей. Дверь была заклинена. Ева извлекла из голенища нож и, используя его как рычаг, принялась отжимать погнутый металл. После нескольких минут напряжённых усилий дверь подалась с протяжным скрипом.
В кабине находился только один человек — пилот безжизненно обвисший на ремнях безопасности. Мужчина лет тридцати с правильными чертами лица, сейчас искажёнными болью даже в бессознательном состоянии. По виску стекала струйка крови, правая рука неестественно вывернута — явный перелом.
Ева проверила пульс. Слабый, но ровный. Жив.
Нельзя было терять времени. Травница быстро оценила состояние пострадавшего: перелом предплечья, множественные ушибы, возможно, сотрясение мозга. Состояние тяжёлое, но не критическое.
В считанные минуты Ева приняла решение: нужно доставить раненого в заимку. Деревня слишком далеко, оставлять его здесь — верная смерть.
Она аккуратно освободила мужчину от ремней и, морщась от напряжения, вытащила его из кабины. Пилот застонал, но не пришёл в сознание.
— Потерпи, дорогой, — прошептала Ева, укладывая его на землю. — Выживешь. Но не для того я тебя из этой железной могилы вытащила, чтобы ты тут помер.
Действуя с удивительной для её хрупкого телосложения силой, Ева соорудила импровизированные носилки из молодых берёзок и куска брезента, извлечённого из вертолёта. Каждое движение было отточенным, без лишней суеты, словно она не раз выполняла подобную работу.
Уложив пострадавшего на носилки, Ева соорудила из своей куртки подобие подушки под голову и закрепила сломанную руку, прибинтовав её к телу с помощью разорванной рубашки пилота.
— Теперь домой, — выдохнула она, закрепляя верёвочные лямки на плечах.
Обратный путь стал настоящим испытанием. Казалось, тайга сговорилась против неё. Корни цеплялись за ноги, ветви хлестали по лицу, а каждый подъём превращался в мучительную борьбу с весом ноши и собственной усталостью.
«Зачем я это делаю?» — мелькнула предательская мысль, когда Ева, подкосившись, едва не выпустила из рук носилки. — «Этот человек из компании Ястребова — врага нашей семьи. Почему я должна ему помогать?»
Но другой голос, голос матери, тут же отозвался в памяти:
— Дар травницы не принадлежит тебе, Ева. Он принадлежит всем, кто в нём нуждается. Не тебе решать, кто достоин исцеления.
— Но он... — прошептала Ева, останавливаясь, чтобы перевести дыхание.
— Он — человек в беде, — словно ответил голос Айны.
И Ева шла, преодолевая километр за километром, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая тайгу в золотисто-багровые тона. Шла, ощущая, как натирают плечи подрезающимися лямками, как дрожат от усталости колени. Шла, стиснув зубы, произнося про себя короткую молитву с каждым шагом.
Когда первые звёзды поступили на темнеющем небе, показалась, наконец, заимка — островок надежды в бескрайнем море тайги.
Ева преодолела последние метры почти на автопилоте, вталкивая себя вперёд одной силой воли. Переступив порог заимки, она бережно опустила носилки на деревянный пол и рухнула рядом, дыша тяжело, как загнанное зверь.
Несколько минут она просто лежала, восстанавливая силы, затем, превозмогая усталость, поднялась. Сначала — огонь. Ева растопила печь, затем вскипятила воду, подготовила чистую ткань для повязок и извлекла из сундука свои травяные запасы: бузину для снятия жара, тысячелистник для остановки крови, подорожник для заживления ран и ивняк для обезболивания.
Когда заимка наполнилась теплом, Ева перенесла раненого на свою постель и начала осторожно снимать с него окровавленную одежду.
— Кто же ты такой? — прошептала она, разглядывая спокойное лицо незнакомца, кажущееся почти безмятежным в мерцающем свете керосиновой лампы. — И что привело тебя в мою тайгу?
Ночь обещала быть долгой. Ева приготовила отвары, промыла и обработала раны, наложила тугую повязку на сломанную руку, зафиксировав её в правильном положении. Каждое её движение было уверенным и точным, словно руки помнили то, чему научились от матери.
Пилот периодически стонал и бормотал что-то невнятное, но в сознание не приходил. Ева поила его травяными отварами, поддерживая голову и осторожно вливая жидкость между приоткрытыми губами. Обтирала горячий лоб мочёным в холодной воде полотенцем. Шептала древние карельские заговоры от боли и жара.
Глубокой ночью, когда все необходимые процедуры были выполнены, Ева наконец позволила себе присесть на низкий табурет рядом с постелью. Усталость навалилась тяжёлым грузом, веки слипались, но она упрямо боролась со сном, не позволяя себе оставить пациента без присмотра.
В тусклом свете лампы она разглядывала незнакомца. Даже раненый и беспомощный, он излучал какую-то внутреннюю силу. Ева заметила небольшие морщинки в уголках глаз — не от тревог, а от улыбок. Руки — с мозолями на ладонях, но с ухоженными ногтями. Противоречия.
В какой-то момент пилот открыл глаза — серые, ясные, удивительно осмысленные для человека, только что вышедшего из забытья. Он посмотрел прямо на Еву, и на мгновение их взгляды встретились.
— Ты кто? — хрипло спросил он. — Ангел?
— Нет, — ответила Ева, поднося к его губам отвар. — Пей. Просто человек, который нашёл тебя в тайге.
Он послушно сделал несколько глотков и снова провалился в забытье, но уже не в беспамятство, а в исцеляющий сон.
Ева вздохнула, понимая, что самое страшное позади. Теперь можно позволить себе короткий отдых. Она устроилась прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Последняя мысль перед тем, как сон накрыл её своим тёмным крылом, была неожиданно простой:
«Мир перевернулся. Теперь в доме снова есть мужчина».
— Где я? — хриплый голос незнакомца разорвал утреннюю тишину заимки.
Ева вздрогнула, уронив на пол пучок сушеной бузины. Три дня она сидела возле этого человека, меняя компрессы, поя травами, шепча заговоры. Три дня — между жизнью и смертью. И вот — осмысленный взгляд, вопрос, требующий ответа.
— В моём доме, — ответила она, подходя к лежанке. — В тайге. Я нашла тебя три дня назад в разбитом вертолёте.
Серые глаза мужчины расширились, в них мелькнуло тревога, смешанная с недоверием. Он попытался приподняться, но тут же со стоном упал обратно на подушку.
— Лежи спокойно, — Ева осторожно придержала его за плечо. — У тебя сломана рука, сотрясение мозга и довольно много ушибов. Тебе повезло, что позвоночник цел.
— Вертолёт... — прошипел он, морщась от боли. — Я... летел.
— Один?
— Один, — подтвердила Ева. — Больше никого не было.
Облегчение промелькнуло на его лице, но тут же сменилось новой тревогой.
— Меня ищут. Должны искать. У меня была радиосвязь с базой.
Ева покачала головой.
— Здесь глухая тайга — на десятки километров ни души. Если тебя ищут, может пройти немало времени, прежде чем найдут.
Она поднесла к его губам глиняную кружку с тёмным отваром.
— Пей. Это поможет с болью и прояснит разум.
Мужчина с подозрением посмотрел на питьё, но, встретив твёрдый взгляд зеленовато-карих глаз, решил подчиниться. Морщась от горького вкуса, он сделал несколько глотков.
— Я Леонид, — произнёс он после паузы. — Леонид Гранин. Можно просто Лео.
Что-то дрогнуло внутри Евы при этом имени, словно отдалённое эхо чего-то забытого. Она отогнала странное чувство.
— Ева Таёжная, — ответила она сдержанно. — Евой можешь звать. Если, конечно, останешься здесь достаточно надолго.
Леонид внимательно осмотрел скромное убранство заимки: потемневшие от времени бревенчатые стены, пучки трав под потолком, полки с глиняными горшочками, старинное ружьё на стене.
— Ты здесь живёшь? Постоянно?
В его голосе прозвучало неверие.
Ева усмехнулась.
— Шестой год уже.
— А что тебя удивляет?
— Как?.. — Он замялся, подбирая слова. — Одна женщина в тайге...
— А что такого? — В голосе Евы зазвенел металл. — Думаешь, женщина не способна выжить в лесу?
Леонид слабо улыбнулся.
— Не в этом дело. Просто не часто встретишь отшельников в XXI веке. Особенно... таких.
Он не договорил, но Ева уловила невысказанное. «Таких красивых», — подумалось ей, и эта мысль вызвала смешанное чувство: раздражение и что-то ещё, почти забытое, похожее на смущение.
— Попробуй вспомнить, что случилось с вертолётом, — сменила она тему. — Что ты помнишь перед ударом?
Леонид прикрыл глаза, сосредотачиваясь.
— Я выполнял экологический облёт. Мониторинг старовозрастных лесов для проекта.
Он вдруг резко открыл глаза.
— Мой ноутбук! Там важные данные!
— В вертолёте ничего не осталось целого, — покачала головой Ева. — Только этот жетон я сняла с твоей куртки.
Она протянула на ладони серебристый медальон с выгравированным ястребом — символом компании.
Леонид бережно принял жетон, и Ева заметила, как задрожали его пальцы.
— Память о родителях, — тихо пояснил он. — Спасибо, что сохранила.
Их взгляды на мгновение встретились, и Ева первой отвела глаза.
— Тебе нужно отдыхать, — сказала она, поднимаясь. — Потом поговорим.
Следующие дни в заимке стали для обоих опытом непростого сосуществования. Тесное пространство, которое прежде принадлежало только Еве, теперь делилось с чужаком — человеком из мира, от которого она когда-то сознательно отказалась.
Леонид оказался на удивление некапризным пациентом. Он стойко терпел боль, безропотно принимал горькие отвары и не докучал лишними разговорами. Но его присутствие всё равно нарушало привычный уклад жизни Евы. Она ловила на себе его внимательный взгляд, когда перебирала травы или готовила у печи. Это вызывало странное, давно забытое волнение.
— Ты похожа на волшебницу из сказки, — заметил он однажды, наблюдая, как Ева измельчает высушенные корни какого-то растения в деревянной ступке. — Колдуешь над своими зельями.
— Никакого волшебства, — возразила она. — Только знания, передаваемые из поколения в поколение. Моя мать была травницей, и её мать тоже.
— И всё-таки это впечатляет, — в его голосе звучало искреннее восхищение. — В мире, где люди разучились отличать подорожник от лопуха, ты знаешь сотни растений и умеешь их использовать.
Эти слова странно тронули Еву. Давно никто не говорил с уважением о её образе жизни. В посёлке на неё смотрели как на чудачку, а иногда и с опаской — «таёжная ведьма», как шептались за спиной.
По мере выздоровления Леонида их разговоры становились длиннее и глубже. Удивительно, но этот городской человек проявлял неподдельный интерес к таёжной жизни и быстро схватывал то, чему Ева его учила: как определить съедобные грибы, как поддерживать огонь в печи, как заваривать травяные сборы.
— В детстве я каждое лето проводил в деревне у бабушки, — объяснил он свою приспособляемость. — Она учила меня всем деревенским премудростям. Правда, потом затянуло городская жизнь, и многое забылось.
Ева заметила, что, когда Леонид говорил о бабушке, его лицо светлело, морщинки в уголках глаз становились заметнее.
— Ты похож на неё? — спросила она однажды.
Леонид улыбнулся.
— Говорят, да. Особенно улыбкой. И ещё — упрямством.
В долгие вечера, когда за окнами заимки шумел дождь или ветер, они сидели у печи, и тени от огня плясали по стенам, создавая ощущение уюта и отрезанности от всего мира. В такие минуты слова текли легко, словно тёплый мёд по скатерти.
Леонид рассказывал о городе — не о шуме и суете, которые Ева и так помнила, а о новых технологиях, современных возможностях, экологических проектах. Особенно увлечённо он говорил о своей работе — мониторинге уникальных природных территорий с воздуха.
— Представляешь, с помощью дронов и спутников мы можем отслеживать изменения в лесных массивах, выявлять незаконные вырубки, находить новые места обитания редких видов, — глаза его горели, когда он делился этим. — Технологии могут быть на страже природы, а не против неё.
Ева слушала с интересом, хотя часть её сопротивлялась этому очарованию городского мира. Она помнила, как технологии и прогресс разрушили жизнь её семьи.
В свою очередь она рассказывала о тайге — не как о суровом испытании, а как о живом, мудром существе. О тонких взаимосвязях между растениями, животными, погодой. О древних поверьях карелов, связанных с лесом и травами.
— Мама говорила, что у каждой травы своя душа, свой характер, — рассказывала Ева, перебирая пучки сушёных растений. — Пижма, например, гордая — к ней нужно обращаться с уважением. Оттава-голубика — ласковая, её лучше собирать с песней. Смешно, наверное, для человека науки.
— Вовсе нет, — серьёзно ответил Леонид. — В этих поверьях заключена вековая мудрость. Мы только недавно начали научно изучать, как эмоции и даже музыка влияют на растения.
Ева удивлённо посмотрела на него.
— Значит, ты веришь в такие... предрассудки?
Леонид задумчиво покачал головой.
— Я верю, что народная мудрость часто опережает науку на столетия. То, что вчера казалось суеверием, завтра получает научное объяснение.
В одну из таких бесед Леонид осторожно коснулся темы, которую Ева обычно избегала — её семьи.
— Ты говорила, твоя мать была травницей. А отец?
Лицо Евы мгновенно застыло, черты ожесточились.
— Лесопромышленником, — ответила она сухо. — У него была небольшая семейная лесопилка.
— Была?
— Он умер шесть лет назад.
Леонид уловил напряжение в её голосе, но решил спросить дальше.
— Поэтому ты живёшь здесь одна?
После его смерти Ева долго смотрела на огонь, словно решая, стоит ли продолжать разговор. Наконец она заговорила тихо, с тщательно скрываемой болью:
— Мама умерла первой. Онкология. Редкая форма, быстротекущая. Отец пытался найти средства на экспериментальное лечение за границей.
Она сделала паузу.
— Он не успел.
— А потом?
— Потом и он ушёл.
— Прости, — тихо произнёс Леонид. — Я не хотел бередить раны.
— Ничего, — Ева подбросила полено в печь, и сноп искр взлетел в тёмные зевы трубы. — Старые шрамы. Почти затянулись.
Леонид словно почувствовал недосказанность в её словах, глубину боли, которую она скрывала. Но не стал давить. Вместо этого он поделился собственной историей.
— Я тоже потерял родителей. Мне было двенадцать, когда их самолёт разбился при заходе на посадку в Шереметьево. Меня воспитал дядя.
Он замялся, словно вспоминая что-то важное.
— Меня вырастил Аркадий Ястребов. Он заменил мне отца.
Имя прозвучало, как удар грома, в тишине заимки. Ева замерла, словно пронзённая невидимой стрелой. Несколько секунд она сидела неподвижно, лишь пальцы её судорожно сжались на коленях.
— Ястребов? — переспросила она с трудом, словно это слово жгло ей горло. — Аркадий Ястребов? Твой дядя?
Леонид кивнул, встревоженно глядя на резкую перемену в её лице.
— Да. Он брат моей мамы. Почему ты так? Ты знаешь его?
Ева вскочила на ноги, её глаза потемнели, стали почти чёрными.
— Знаю ли я Ястребова? — Её голос звенел от сдерживаемой ярости. — О да, я знаю его. И твою компанию «Ястребов Ресурс». Теперь понятно!
С этими словами она выскочила из заимки, оставив Леонида в полном недоумении.
Холодный ночной воздух обжёг лицо и щёки, но Ева не замечала этого. Она шла быстро, почти бежала между деревьями, словно пытаясь физическим движением заглушить бурю внутри. В голове билась одна мысль: «Племянник Ястребова! Я спасла и выхаживаю племянника человека, который разрушил нашу семью!»
Остановившись у старой кедровой коряги, она прислонилась к шершавой коре и позволила себе то, чего не делала годами, — разрыдалась. Безудержно и горько, оплакивая не только прошлые потери, но и странное, пугающее чувство, которое начало пробуждаться в её сердце к незнакомцу — человеку из стана врагов.
Когда слёзы иссякли, пришло решение — холодное, рациональное. Она закончит начатое, выведет раненого до состояния, когда он сможет самостоятельно добраться до людей. А потом отпустит его, вернётся к своей жизни и забудет, как забывают дурной сон.
Возвращаясь к заимке, Ева собрала всю свою выдержку, чтобы казаться спокойной. Она вошла, не глядя на Леонида, и молча занялась своими делами, словно его не существовало.
— Ева, — тихо позвал он. — Прошу, объясни, что произошло. Чем мой дядя мог обидеть твою семью?
Она медленно повернулась к нему. Лицо её было спокойным, но глаза — пусты и холодны, как зимнее небо.
— Вернёмся к этому позже, — произнесла она беззвучным голосом. — Может быть, потом, когда ты окрепнешь. А сейчас тебе нужен покой. Спи.
И она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Продолжение следует...