Неделю жила в новой квартире, умывалась каждое утро, смотрела в это зеркало – и ничего не видела. Чистила зубы, расчёсывала волосы, иногда просто стояла и разглядывала своё отражение. Пыталась понять – это правда я? Та женщина, которая решилась начать заново?
А потом солнце сдвинулось. Осень перешагнула в октябрь, и свет упал иначе – не прямо, а под углом, скользнув по стеклу.
Буквы.
На зеркале в ванной – буквы. Красные, крупные, круглые. Почти стёршиеся от времени и влаги. Но я разглядела.
«Беги».
Я отступила назад. Спина упёрлась в холодную плитку. Сердце ударило так, будто хотело выскочить. Пальцы сами нашли край рукава и начали его теребить – старая привычка, от которой я так и не избавилась за два года.
Кто написал? Когда? И почему – почему я должна бежать?
Квартиру я сняла через агентство. Обычное, с офисом на первом этаже и уставшей женщиной за столом. Эта квартира была третьей из тех, что я смотрела. Третий этаж, высокие потолки, скрипучий паркет. Старый дом с толстыми стенами и гулким подъездом. Хозяйка – пожилая женщина из Воронежа – сдавала её уже лет пять. Мы общались только по телефону. Я не спрашивала о предыдущих жильцах. Мне было всё равно. Мне нужно было просто место, где можно закрыть дверь и остаться одной.
Два года назад я ушла от мужа. Точнее – сбежала. Пока он был в командировке, собрала вещи в два чемодана и уехала. Без записки, без объяснений. Он звонил тридцать семь раз за первые сутки. Я считала.
Он не бил меня. Никогда. Ни разу за четыре года брака.
Но я всё равно бежала.
И вот теперь – это слово на зеркале.
Я достала телефон и позвонила в полицию.
***
Дежурный выслушал меня со скептицизмом.
– Надпись на зеркале? Губной помадой?
– Да. Слово «Беги».
– И вы хотите написать заявление?
Я хотела, чтобы кто-нибудь объяснил, что происходит. Но сказала просто:
– Да.
Следователь приехал на следующий день.
Мужчина за сорок в светлой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Голос негромкий, ровный – такой бывает у людей, которые привыкли разговаривать с теми, кто напуган.
– Артём Сергеевич Ларин. Отдел по тяжким преступлениям.
Тяжким. Я почувствовала, как по спине прошёл холодок.
– По тяжким? Из-за надписи?
– Из-за адреса. – Он чуть наклонил голову. – Можно войти?
Я провела его в ванную. Солнце уже ушло, буквы стали почти невидимыми. Но он достал фонарик, посветил под углом – и они проступили.
– Губная помада, – сказал он спокойно. – Красная. Написано давно, месяца три назад, может больше. Влажность в ванной высокая, вот и стёрлось.
– Три месяца?
– Примерно. – Он повернулся ко мне. – Вы знаете, кто жил здесь до вас?
– Нет. Снимала через агентство.
– Её звали Дина. Дина Кравцова. Двадцать девять лет. Она снимала эту квартиру восемь месяцев. А потом исчезла.
Я почувствовала, как что-то сжалось внутри.
– Исчезла?
– Она сбежала от мужа. – Артём говорил ровно, но я видела, как напряглись его плечи. – Три года он её бил. Соседи слышали крики, но никто не вмешивался. Дина несколько раз уходила, потом возвращалась. Он каждый раз находил её.
Он помолчал.
– А потом она сняла эту квартиру тайно. Муж не знал адреса. Восемь месяцев она жила здесь. Потом – исчезла. Соседка видела, как она выходила с чемоданом. С тех пор никто её не видел.
– Вы думаете, что она...
– Нет. – Он покачал головой. – Я думаю, что она жива. И что это она написала. Не вам. Просто... для той, кто придёт после.
Я посмотрела на зеркало.
«Беги».
Она не угрожала. Она предупреждала.
***
– А её муж? – спросила я, когда мы вышли из ванной.
– Вадим Кравцов. Тридцать четыре года. Работает в банке, старший менеджер. Хороший костюм, вежливая улыбка. Соседи говорят – приличный человек.
Приличный человек. Я знала, как это бывает. Как человек может быть одним на людях и совсем другим за закрытой дверью.
– Он заявил о её пропаже?
– На третий день. Пришёл, написал заявление. Очень волновался. – Артём скривил губы. – Мы проверили квартиру. Никаких следов насилия. Она просто ушла.
– Но вы не закрыли дело.
– Нет. Потому что за три года она дважды попадала в больницу. Один раз – сотрясение, «упала с лестницы». Второй – трещина в ребре, «неудачно ударилась о дверь». Так было в документах.
Я молчала. Я знала эти формулировки.
– Мы ищем её три месяца, – сказал он. – И когда пришёл ваш звонок с этим адресом – я приехал сам.
– Почему?
Он посмотрел в окно, на октябрьский дождь.
– Потому что надеюсь, что она жива. И что эта надпись – доказательство: она ушла сама. Не её забрали. Она сбежала.
***
Артём приходил каждый день.
Расспрашивал о квартире. Не замечала ли я чего странного. Не приходил ли кто. Не звонили ли.
Нет, нет, нет.
Квартира была тихой. Соседи – пожилая пара слева и молодой программист справа – здоровались в подъезде и не лезли с разговорами. Никто не стучал в дверь. Я жила здесь неделю, и самым странным событием была надпись на зеркале. И следователь, который приходил каждый день и пил чай на моей кухне.
На третий день я спросила:
– Почему вы приходите сюда? Вы уже три дня ищете зацепки в моей кухне.
Он чуть улыбнулся. Первый раз за всё время.
– Вы наблюдательная.
– Я библиотекарь. Мы замечаем детали.
Он помолчал. Потом спросил:
– Почему вы сюда переехали?
И я не знаю, почему рассказала. Может, потому что он спрашивал так, будто действительно хотел услышать. Без осуждения. Просто – слушал.
– Мой бывший муж не бил меня. – Пальцы нашли край рукава. – Никогда. Но он контролировал. Всё. Что я ем, что надеваю, с кем разговариваю. Проверял мой телефон каждый вечер. Злился, если я задерживалась на работе на десять минут. Звонил пять раз в день – просто узнать, где я. Говорил, что любит. Что заботится. Что без него я пропаду.
За окном шумел дождь. Артём не перебивал.
– Четыре года я верила, что это нормально. Что так и должно быть. А потом поняла: я не помню, когда последний раз смеялась. По-настоящему. Не для него, не чтобы он не злился. Просто – смеялась.
Я посмотрела на свои руки.
– Я не могла выбрать, что приготовить на ужин. Потому что он всегда выбирал. Я забыла, какая музыка мне нравится. Четыре года слушала только то, что нравилось ему.
– Вы ушли.
– Сбежала. Пока он был в командировке. Даже записку не оставила. Трусливо, да?
– Нет. – Он посмотрел мне в глаза. – Храбро.
***
На четвёртый день я снова зашла в ванную утром. Солнце светило так же, как тогда. Октябрьский свет, косой и золотистый, скользнул по зеркалу.
«Беги».
Но теперь я заметила кое-что ещё.
Под словом – ниже, почти у края зеркала, там, где стекло соприкасалось с раковиной – были цифры. Такие же полустёртые, мелкие.
Я наклонилась ближе. Достала телефон, включила фонарик.
8-800-...
Номер. Она оставила номер.
Руки дрожали, когда я фотографировала. Сделала несколько снимков, увеличила, разобрала цифры. Открыла браузер. Ввела номер.
«Всероссийская горячая линия помощи жертвам домашнего насилия. Бесплатно. Круглосуточно. Анонимно. Мы поможем».
Я села на пол ванной, прислонившись к холодной стене, и долго смотрела на экран.
Она не просто написала «Беги». Она оставила выход. Дорогу. Для той, кто придёт после. Для той, кто тоже будет стоять перед зеркалом и думать – куда бежать? Кто поможет?
Дина Кравцова, двадцать девять лет, три года побоев – она думала не только о себе. Она думала о следующей.
Я позвонила Артёму.
***
– Это её номер, – сказал он, когда приехал. – Она звонила туда за день до исчезновения. Мы проверяли, но они не раскрывают данные. Конфиденциальность.
– Но если она звонила...
– То могла обратиться в приют. Есть несколько убежищ для жертв насилия. Адреса засекречены. Туда нельзя прийти просто так – только по направлению с горячей линии. Даже полиция не всегда знает, где они находятся.
– Вы можете узнать?
– Пытаюсь. Уже три месяца.
Мы сидели на кухне. Я сделала чай – это уже стало привычкой.
– Почему это дело так важно для вас? – спросила я. – Вы следователь по тяжким. Это не убийство. Просто женщина, которая ушла от мужа.
Он не ответил сразу. Отпил чай. Поставил чашку.
– У меня была сестра. Младшая. Вышла замуж в двадцать два. Хороший парень, все так говорили. Работящий, непьющий. Через год стала реже звонить. Через два – почти перестала приезжать. Говорила, что занята. Что всё хорошо.
Он замолчал.
– Она хотела уйти. Позвонила мне ночью. Плакала. Говорила, что больше не может. Я сказал – приезжай, заберу тебя. Она сказала – завтра.
Он посмотрел в окно.
– Завтра не наступило.
Я не спросила. Просто положила руку на стол – рядом с его. Не касаясь.
***
На пятый день я позвонила на горячую линию сама.
Не потому что нуждалась в помощи. Мой бывший муж остался в прошлом – в другом городе, в другой жизни. Я позвонила, потому что хотела помочь найти Дину.
Женский голос ответил после третьего гудка. Спокойный, тёплый.
– Здравствуйте. Линия помощи. Меня зовут Марина. Я слушаю вас.
Я рассказала про квартиру, надпись, номер. Про Дину, которую ищет полиция.
– Я не могу раскрыть информацию, – сказала Марина. – Конфиденциально.
– Я понимаю. Но, может, вы передадите ей... если она обращалась к вам... что её ищут? Не муж. Следователь, который хочет посадить её мужа. У них есть доказательства. Ей больше не нужно прятаться.
Долгое молчание.
– Я передам. Если она свяжется с нами.
***
Артём приходил каждый вечер.
Иногда рассказывал о расследовании – без деталей, которые нельзя говорить, но достаточно, чтобы я понимала: он не сдаётся. Иногда мы просто молчали. Это было странно – сидеть с почти незнакомым человеком в тишине и не чувствовать неловкости.
На шестой день он сказал:
– Вадим Кравцов подал на развод. Заочно. Соврал в документах, что она исчезла год назад. Хочет побыстрее избавиться от брака. Наверное, нашёл другую.
Меня затошнило. Три года бил, а теперь – «избавиться».
– Вы можете его остановить?
– Мы можем его посадить. Если найдём Дину. Если она даст показания. У нас есть медицинские документы, показания соседей. Но без неё – сложно. Он себе хорошего адвоката найдёт.
Я думала о Дине. О том, как она жила здесь восемь месяцев. Ходила по этому паркету, смотрела в это окно. И в какой-то момент взяла красную помаду и написала слово, которое могло спасти чью-то жизнь.
– Она смелая, – сказала я.
– Да. Смелая.
***
На седьмой день Дина позвонила.
На горячую линию. Та же Марина приняла звонок. Дина сказала, что видела новости, знает – полиция её ищет. Хотела сообщить: жива, в безопасности, пусть не ищут.
Но Марина передала ей мои слова. Что следователь хочет посадить мужа. Что есть доказательства. Что ей больше не нужно прятаться.
Дина плакала в трубку. Потом попросила номер Артёма.
Позвонила ему в тот же вечер.
Я узнала из его звонка. Голос ровный, но я услышала новое. Облегчение. Или усталость, которая наконец отступила.
– Она в приюте. Три месяца. Они помогли ей найти работу в другом городе, снять комнату. Она в безопасности.
– А Вадим?
– Задержали утром. На работе, в банке. Он даже не понял сначала – думал, ошибка. Показания есть. Документы есть. Соседи готовы свидетельствовать. И Дина согласилась дать показания. Сказала – больше не боится.
Я пошла в ванную.
Зеркало было на месте. Солнце село, буквы не видны. Но я знала, что они там.
Достала телефон, сфотографировала в последний раз. Потом взяла тряпку, смочила водой и аккуратно, буква за буквой, стёрла красные следы.
Но фотографию сохранила.
Послание дошло.
***
Артём пришёл вечером.
Без повода. Дело было закрыто – или переходило в новую фазу, где Дина была свидетелем, а не жертвой, и где Вадим Кравцов сидел в изоляторе, ожидая суда.
Артём принёс какао в картонных стаканчиках. Сказал, что кофе надоел.
Мы сидели на подоконнике, ноги свесив вниз. За окном горели фонари. Октябрьский город жил своей жизнью – машины, прохожие, свет в окнах.
Высокие потолки, которые раньше давили, теперь казались просторными. Как будто над головой появилось небо. Как будто можно было дышать полной грудью.
– Что теперь? – спросил он.
– Не знаю. Жить, наверное. По-настоящему. Без оглядки.
– Это сложно.
– Но возможно.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела в ответ.
Мои руки лежали на коленях. Спокойно. Не теребили рукав. Не искали, за что уцепиться.
– Знаешь, – сказала я, – сначала думала, что эта надпись – угроза. Что кто-то хочет, чтобы я ушла. Испугалась.
– А теперь?
– Теперь понимаю. Это было не «беги от опасности». Это было – «беги к свободе». Она написала для следующей. Для такой же, как она. Для такой, как я.
Артём кивнул медленно.
– Моя сестра не успела получить такую записку.
Я придвинулась ближе. Наши плечи соприкоснулись.
– Зато теперь Дина на свободе. И Вадим ответит. И, может быть, другая женщина когда-нибудь увидит похожую надпись. Или найдёт номер телефона. Или просто поймёт, что выход есть. Всегда есть.
Он не ответил. Просто накрыл мою руку своей.
Мы сидели так долго – молча, глядя на огни. Его рука была тёплой. Моя – уже не дрожала.
Два года назад я сбежала из одной жизни. Неделю назад въехала в эту квартиру. И вот теперь сидела на подоконнике с человеком, которого знала семь дней, и чувствовала то, чего не чувствовала очень давно.
Покой.
Не потому что всё было решено. Не потому что будущее было ясным. А потому что впервые за много лет знала: что бы ни случилось – справлюсь. Сама.
За окном зажёгся ещё один фонарь. Город дышал, жил. А я сидела в квартире на третьем этаже, с высокими потолками и скрипучим паркетом – и впервые за долгое время чувствовала себя дома.
Не потому что это место было моим.
А потому что я наконец-то была своей – сама себе.
«Беги», – написала Дина красной помадой на зеркале.
Я побежала. И добежала.