Я из тех, кто живёт по расписанию. Семь утра — подъём. Семь двадцать — завтрак. Восемь десять — сын в школу. Дальше работа, ужин, домашка, сериал. Я не искала приключений. Мне хватало забытых сменок, невыученных уроков и вечного «мам, а где мои носки».
Муж? Обычный. Работает электриком, не пьёт, с ребёнком нормально. Мы женаты десять лет. Познакомились на дне рождения Ленки — моей школьной подруги. Мне было восемнадцать, ему двадцать. Его привёл её брат Макс — они с детства дружили. Серёга тогда казался таким взрослым, уверенным. Смотрел на меня так, будто уже всё решил.
Свадьба. Сын. Годы, которые пролетели как одна неделя.
Поэтому когда узнала, что он изменяет, я даже не сразу поняла, что произошло.
В тот день вообще никуда не собиралась ехать. Я не из тех, кто спонтанно мотается по городу. Но подумала: а что, если в этом году на годовщину свадьбы подарить ему что-то необычное? Не носки. Не рубашку. А что-то... другое.
Нашла в интернете мастерскую, где делают кожаные ремни с гравировкой. Прямо вот с инициалами, датой, всё как надо. Романтика, да? Я даже обрадовалась своей идее — смотрите, какая я молодец, перестала быть предсказуемой.
Мастерская находилась в торговом центре «Метрополис» — в другом конце города, на краю света. Я туда никогда не ездила. Но думала: ладно, один раз можно, ради сюрприза.
Ехала долго. Пробки дичайшие. Думала о том, как он удивится, когда увидит подарок.
Забрала заказ. Красивый такой ремень получился, в коробочке. Я его даже достала, посмотрела на свет — хорошо выгравировали. «С. + М. 10 лет».
На обратном пути машину поставила на парковке у торгового центра. Подумала: зайду, воды куплю. Голова гудит, в горле пересохло.
Иду мимо «Старбакса» — и замираю.
Сначала не верю. Думаю: похож. Потом: нет, точно он. Потом: какого чёрта он тут делает?
А рядом девчонка. Молодая. Лет двадцать, не больше. Джинсы, майка, волосы распущены. Обычная такая. Но он смотрит на неё... Господи. Как он на меня не смотрел уже лет пять.
Рука его лежит у неё на талии. Я знаю эту руку. Она десять лет была моя.
Они смеются. Она показывает ему что-то в телефоне. Он наклоняется ближе. Целует её в висок.
Так же, как меня каждое утро.
Я стою с этой дурацкой коробкой в руках и думаю: «А он успеет к ужину? Я же плов собиралась делать».
Вот это самое страшное. Не то, что я вижу. А то, что первая мысль — про плов.
Я не подхожу. Не кричу. Просто разворачиваюсь и ухожу. В машине сижу минут двадцать. Коробка с ремнём лежит на коленях. Я смотрю на неё и думаю: смешно ведь. Я ему подарок везла.
Домой приезжаю вовремя. Ставлю чайник. Прячу коробку в шкаф — подальше, чтобы не видеть.
Он приходит в шесть, как обычно.
— Привет, как день?
— Нормально, — отвечаю я.
И смотрю на него. Обычное лицо. Обычный голос. Никакой вины. Никакого напряжения.
Ужинаем. Он рассказывает про работу. Спрашивает, как Мишка. Всё как всегда.
Я молчу. Внутри всё кипит, но слова не идут. Как будто язык онемел.
Ложимся спать. Он обнимает меня, как обычно. Целует в плечо.
— Маш, ты чего такая молчаливая?
— Устала, — говорю я.
Он засыпает быстро. Храпит тихо. Спокойно.
А я лежу с открытыми глазами до утра.
На следующий день, когда сын уходит в школу, я сажусь напротив мужа на кухне.
— Серёг, — говорю я, — нам надо поговорить.
Он смотрит на меня из-за кружки с кофе.
— О чём?
— Я видела тебя вчера. В «Метрополисе». С девушкой.
Он замирает. Секунду. Потом ставит кружку, вздыхает.
— Ааа, — говорит он. — Ну да. Видела значит.
Вот это «ну да» меня добивает больше всего. Никакого отрицания. Никакого «это не то, что ты думаешь».
— И что теперь? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— А что теперь? Ты же видишь, что я от тебя не ухожу. Я люблю тебя, Маш. Ты — моя жена. Мать моего ребёнка. Я семью не брошу.
— А она кто?
— Она... ну, это просто так. Ничего серьёзного. Мне нужна была... разрядка, что ли.
Я смотрю на него и не узнаю.
— Разрядка?
— Ну да, — он говорит спокойно, как будто объясняет что-то очевидное. — Маш, ты же женщина. Красивая. Мать. Жена. Я тебя берегу. Я с тобой по-другому, понимаешь? Нежно. Как с хрустальной вазой. А с ней... ну там можно всё. Все эти грязные штуки, которые в голову лезут. Понимаешь?
Нет, я не понимаю.
— То есть ты меня любишь, но спать нормально — с другой?
— Не нормально! — он даже руками замахал. — Маш, ну какое это нормально? Это просто секс. Грязный, тупой секс. А с тобой — это настоящее. Душа, понимаешь?
Я сижу и думаю: он сейчас серьёзно? Он правда считает, что это комплимент?
— И давно это?
— Полгода примерно.
— Где вы встречались?
Он мнётся.
— Ну... у неё. Иногда... тут.
— Тут?! Дома?!
— Ну когда ты с Мишкой у мамы была, — быстро говорит он. — Я не специально, просто так получалось...
У меня внутри всё рвётся.
— Серёжа, — говорю я очень тихо, — ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Понимаю, — он смотрит на меня честно. — Маш, я не святой. Но я тебя не бросаю. Я с тобой. Я сына люблю. Я работаю, деньги приношу, помогаю по дому. Мы же хорошо живём? Что изменилось?
И вот тут меня накрывает.
Он правда не понимает.
Он правда считает, что если он не бросил семью, не пьёт, деньги приносит — то всё в порядке. А то, что трахает другую — так это мелочи. Гигиена, типа.
— Всё изменилось, — говорю я. — Всё.
Он вздыхает.
— Маш, ну не устраивай трагедию. Я же говорю — это ничего не значит. Я закончу с ней, если хочешь.
— Если хочу? — повторяю я. — Серёжа, а ты сам хочешь?
Он молчит.
Я встаю.
— Мне надо подумать, — говорю я.
— Маш...
— Не надо, — говорю я. — Просто не надо сейчас.
Он уходит на работу. Я остаюсь одна.
Сижу на кухне и думаю: как так вышло? У нас же всё было хорошо. Секс был. Регулярный, нормальный, даже хороший. Не какие-то дежурные субботы — просто когда хотелось. Он со мной нежный, внимательный. Никаких звоночков не было.
Он с сыном гуляет. По выходным в парк водит. Уроки проверяет. По дому помогает — розетки, краны, полки. Золотые руки.
Я была счастлива.
И никогда, слышите, НИКОГДА не подумала бы, что у него кто-то есть.
А он просто жил двумя жизнями. И считал это нормой.
Вечером еду к Ленке.
Мы со школы вместе. Она крёстная моего Мишки — кума. Знаем друг про друга всё. Ходим в гости, болтаем на кухне до ночи. Она знает Серёгу с детства — он же друг её брата.
Я думала, что расскажу ей, поплачу, она меня пожалеет.
Не тут-то было.
Врываюсь к ней на кухню, где она режет салат, и выпаливаю:
— Представляешь! Серёга мне изменяет! Полгода уже! С какой-то двадцатилетней! Учится там же, где и мы учились — на переводчика. Полиглотка хренова!
Лена кладёт нож. Смотрит на меня. И говорит спокойно:
— Не на переводчика. На филолога.
Я даже не сразу понимаю.
— Что?
— Она на филолога учится, — повторяет Ленка. — Не на переводчика.
У меня внутри всё обрывается.
— Погоди. Ты... её знаешь?
Она молчит секунду. Потом кивает.
— Да. Знаю.
— Откуда?!
— Они приходили ко мне. Полгода назад примерно. Серёга люстру вешал, ты же знаешь, он электрик. Я попросила помочь...
Меня как током бьёт.
— ОНИ ПРИХОДИЛИ К ТЕБЕ?! Вместе?!
— Ну да...
— То есть ты ЗНАЛА?! Полгода знала и молчала?!
Лена вздыхает. Устало так. Как будто я её достала.
— А что я должна была сделать, Маш? — говорит она. — Прибежать к тебе с криками? Разрушить вам семью? Как мне, по-твоему, выбирать между друзьями? Вы оба мне дороги.
Я смотрю на неё и не верю своим ушам.
— То есть ты решила промолчать? Для удобства?
— Не для удобства! К тому же он сказал, что тебя не бросит. Что у них просто... связь. Ничего серьёзного.
— А она что сказала? — спрашиваю я тихо. — Любовница?
Ленка отводит взгляд.
— Она сказала, что они современные люди. Что пока им хорошо, они вместе. Но семью рушить не будет.
Я медленно сажусь на стул. Ноги подкашиваются.
— А как он её представил? — спрашиваю я. — Когда они к тебе пришли. Как?
Ленка молчит.
— Лен. Как?
— Сказал... — она мнётся. — Сказал, что это девушка, с которой он трахается. Что с тобой это обсудили.
Всё.
Я встаю. Медленно. Беру сумку.
— Знаешь, Лен, — говорю я, — я думала, что самое страшное — это муж изменяет. А оказалось, что страшнее, когда подруга знает и молчит.
— Маша, я не хотела...
— Не хотела чего? — перебиваю я. — Расстраивать меня? Или расстраивать себя? Тебе было удобнее промолчать. Не выбирать. Дружить и с ним, и со мной. А я пусть живу дурочкой. Главное — тебе спокойно.
— Это не так...
— Это именно так, — говорю я. — Ты решила за меня, сколько правды мне можно. Сколько реальности я вынесу. Ты посчитала, что я не заслуживаю знать, что происходит в моей собственной жизни. Потому что тебе так удобнее.
Ленка плачет. Говорит что-то про то, что не хотела потерять меня.
А я ухожу.
Иду домой пешком. Долго. Через весь район.
Думаю о том, что предательство бывает разным.
Муж изменил — и это больно. Он сделал выбор. Пусть дерьмовый, но свой.
А Ленка не сделала ничего. Она просто промолчала.
Потому что когда человек бьёт тебя — ты хотя бы знаешь, что он враг. А когда молчит — ты думаешь, что он друг.
Ленка выбрала свой комфорт. Свою тихую жизнь без конфликтов. Она выбрала НЕ знать, НЕ вмешиваться, НЕ говорить.
И этим вычеркнула меня.
Она решила, что я справлюсь. Что я сильная. Что мне можно не говорить, потому что я и так выдержу.
Но знаете, в чём штука?
«Сильная» — это не значит, что мне не больно. Это значит, что я научилась терпеть. А терпеть должны болезнь, пробки и очередь в поликлинике. Не предательство от самых близких людей.
Ленка думала, что молчание — это нейтралитет. Что если она не скажет, то как бы и не виновата.
Но молчание — это тоже выбор.
Когда ты знаешь, что человека обманывают, и не говоришь — ты соучастник. Ты выбираешь сторону. И эта сторона — не моя.
Может, Ленка правда думала, что так лучше. Что я не узнаю, буду счастлива в неведении, семья цела, все довольны.
Но счастье в неведении — это не счастье. Это иллюзия. И когда она рушится, ты понимаешь, что жил в декорациях, где все вокруг играли роли, а ты один был настоящим.
Дома я достаю ту коробку из шкафа. Смотрю на ремень. «С. + М. 10 лет».
Смешно.
Я открываю шкаф, достаю его вещи. Складываю в пакеты. Чемоданы. Всё.
Когда он приходит вечером, я говорю:
— Уходи.
Он пытается говорить. Объяснять. Клясться, что всё закончит.
Но я больше не слушаю.
Мы развелись через полгода.
С Ленкой я больше не общаюсь.
Потому что нельзя дружить с человеком, который решает за тебя, сколько правды тебе можно.
Предательство мужа я пережила. Развелась, выдохнула, живу дальше. Нашла работу получше, сняла квартиру, записалась на танцы. Сын привык. Серёга платит алименты, видится с ребёнком по выходным. Всё цивилизованно, по-взрослому.
Потому что от мужа можно уйти. А от человека, который был с тобой двадцать лет, который знал тебя с косичками, с первыми месячными, с первым поцелуем, от крёстной твоего ребёнка — уходить не больно. Это просто другое.
Ленка не била меня. Не кричала. Не крала.
Она просто посчитала, что я не стою того, чтобы ей было неудобно.
Что мой комфорт меньше её комфорта.
Что её право не вмешиваться важнее моего права знать правду.
Это невозможно простить.
Потому что прощение — это когда человек признаёт, что был неправ. А Ленка до сих пор считает, что поступила правильно.
Она написала мне через месяц после развода: «Маш, ну давай не будем портить отношения из-за чужих ошибок».
Чужих.
Она даже не поняла, что её ошибка была не меньше, чем его.
Я ей не ответила.
Потому что люди, которые решают за тебя, сколько правды тебе можно, — это не друзья. Это надзиратели.
И мне такие не нужны.
Никогда.
P.S. Художественный текст. Все события и персонажи вымышлены.
Ирина Грана
Если история зацепила — поставь лайк и подпишись.