У самого края деревни, под старой яблоней с треснувшим стволом, жил пёс по имени Барбос. Не тот Барбос из анекдотов — этот был тихий, как пепел в печи. Глаза у него — мутные, шерсть — редкая, лапы дрожат от старости. Но сердце… сердце всё ещё билось ровно, как метроном доброты.
Каждый день в полдень хозяйка выносила ему миску: каша с косточкой, иногда — кусок хлеба, пропитанный супом. Барбос ел медленно, смакуя каждый глоток, будто это последний обед в жизни. А может, и правда — последний?
Однажды, когда он опустил морду в миску, сверху — цок-цок-цок! — спикировал воробей. Маленький, дерзкий, с перышком на голове, как чубчик у мальчишки.
— Эй, дед! — зачирикал он, прыгая вокруг миски. — Поделишься? Я голодный, как совесть у воробья!
Барбос приподнял веко. Взглянул. Не зарычал. Не отогнал. Только вздохнул — глубоко, с запахом лета и старых костей.
— Ешь, — прохрипел. — Только не всё.
Воробей замер. Он привык к пинкам, крикам, к взмахам метлы. А тут — разрешение?
— Ты… не злишься?
— Зачем злиться? — Барбос лизнул кашу, потом отодвинул миску носом чуть в сторону. — Ты маленький. А я… уже сыт наполовину.
С тех пор воробей стал прилетать каждый день. Сначала — за едой. Потом — просто так. Садился на корягу рядом, болтал о том, как в городе голуби носят очки («ну почти!»), как ворона украла блестяшку у невесты, как весной будет гнездо под крышей у Степаниды.
Барбос слушал. Иногда ворчал. Чаще — молчал, греясь на солнце. Но глаза его светились — не зрением, а теплом.
Однажды воробей принёс ему семечко подсолнуха.
— На, дед! Это тебе! Чтобы зубы не скучали!
Барбос осторожно взял его языком, положил под лапу.
— Спасибо, Чирка.
Так они и жили: старый пёс и дерзкий воробей. Один — учил другого, что доброта не слабость. Другой — напоминал первому, что даже в старости можно быть нужным.
А когда пришла осень и Барбос больше не вышел из будки, воробей сидел на крыше весь день. Не чирикал. Не прыгал. Просто смотрел на яблоню — и думал, как же теперь делить обед с тем, кто научил его щедрости.
С тех пор в деревне говорят: если видишь воробья, который не рвётся к крошкам, а сначала оглядывается — знай, он ищет того, с кем можно разделить даже последнюю крошку.
Потому что настоящая дружба не в силе — а в том, чтобы подвинуть миску.