Автобус остановился у поворота на Калиновку, и я вышла в апрельскую грязь.
Два часа от райцентра. Раньше казалось – край света. Сейчас – просто два часа тряски по разбитой дороге. Ничего не изменилось. Те же берёзы вдоль обочины, тот же запах талой земли, тот же ветер в лицо. Только я изменилась. Или нет.
Сумка оттягивала плечо. Я взяла немного – на неделю. Подписать бумаги, встретиться с риелтором, забрать документы из дома. Всё. Никаких сантиментов. Никаких воспоминаний. Приехала, сделала, уехала.
Я повторяла это себе всю дорогу. Как мантру. Как заклинание.
Дом стоял в конце улицы. Я увидела его издалека – крышу, покосившуюся антенну, яблоню во дворе. Мама посадила её, когда мне было пять. Тридцать два минус пять – двадцать семь лет. Яблоня пережила всех.
Калитка скрипнула. Тот же звук – ржавые петли, которые никто так и не смазал. Я вздрогнула. Глупо. Это просто калитка.
Двор зарос. Два месяца без хозяйки – и трава уже по щиколотку. Я остановилась на крыльце, достала ключ. Руки не дрожали. Почти.
Тонкое серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки блеснуло на солнце. Я посмотрела на него. Машинально. Как смотрела каждый день последние семь лет.
Зачем я его ношу?
Не знаю. Привычка. Или наказание. Или напоминание о том, какой дурой можно быть в двадцать пять.
Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Пахнуло затхлостью и чем-то ещё – чем-то, что я не могла назвать. Запах пустого дома. Запах смерти. Запах прошлого.
Я вошла.
***
Внутри всё было так, как я помнила. Комод в прихожей. Зеркало на стене.
Я отвернулась.
Комод. Надо разобрать комод. Там документы, бумаги, всё, что нужно для продажи. Риелтор сказала – без них никак. Я кивнула. Потом. Не сейчас. Сначала – воздух. Открыть окна, проветрить, вытащить себя из этого запаха.
Я прошла в комнату. Мамина кровать застелена – аккуратно, как она любила. Подушка взбита. Покрывало натянуто. Будто она вышла на минуту и сейчас вернётся.
Не вернётся.
Я села на край кровати. Просто села. Просто выдохнула. Два месяца назад она умерла. Одна. В этом доме. Я не успела.
«Приеду через месяц, сейчас проект».
Это были мои последние слова ей по телефону. Последние слова – и они про какой-то проект. Про работу. Про отчёты, которые надо сдать. Она звала меня, просила приехать. А я сказала – потом.
Потом не наступило.
Я встала. Хватит. Нельзя сидеть и думать. Надо делать. Открыть окна. Разобрать вещи. Позвонить риелтору. Всё по списку. Шаг за шагом.
Окно в комнате открылось с трудом – рама разбухла от влаги. Я налегла плечом, дёрнула. Распахнулось. Воздух ворвался в комнату – свежий, холодный, пахнущий землёй и чем-то горьким.
И тут я услышала.
Скрип колодезного ворота. Кто-то набирает воду.
Я подошла к окну и посмотрела вниз.
У колодца стоял мужчина. Спиной ко мне. Широкие плечи, тёмная куртка, ведро в руке. Он набирал воду – медленно, привычно, будто делал это каждый день.
Сосед, подумала я. Колодец общий – я помнила. На границе участков, единственный на два дома. Мама всегда ругалась с соседями из-за этого колодца.
Мужчина выпрямился. Поставил ведро. Повернулся.
Мир остановился.
Андрей.
Он смотрел на меня. Снизу вверх. Я смотрела на него. Сверху вниз. Между нами – семь лет. Между нами – забор. Между нами – всё.
Я не могла дышать.
Он изменился. Возмужал. Лицо жёстче, скулы острее, брови всё так же срослись у переносицы – на два миллиметра, я помнила. Я помнила каждую его черту. Каждую линию. Каждый сантиметр.
Семь лет я пыталась забыть. Семь лет я убеждала себя, что забыла. И вот он стоит у колодца – живой, настоящий, в десяти метрах от меня.
– Здравствуй, – сказал он.
Голос тот же. Низкий, глуховатый. Голос, который говорил мне «люблю». Голос, который я заблокировала и стёрла из телефона семь лет назад.
– Здравствуй, – ответила я.
Моё горло было сухим. Слово вышло хриплым, чужим.
Он кивнул. Взял ведро. Пошёл к своему дому.
Вот и всё. Вот и весь разговор.
Я стояла у окна и смотрела ему вслед. Он шёл ровно, не оглядываясь. Плечи чуть поданы вперёд – от работы, наверное. Он же был столяром. Или бросил?
Он живёт здесь. Рядом. В соседнем доме.
Почему мама не сказала?
Мы созванивались каждый месяц. Она рассказывала про соседей, про огород, про погоду. Ни слова о нём. Ни разу за пять лет.
Я прижала ладонь к стеклу. Оно было холодным. Как его голос. Как его взгляд. Как всё между нами.
Семь лет. Семь лет – и одно слово. «Здравствуй».
Что я ожидала? Объятий? Слёз? Вопросов?
Я ничего не ожидала. Я не знала, что он здесь. Я думала – он уехал. В город. К родственникам. Куда угодно – только не сюда.
А он здесь. Рядом. Сосед.
Колодец общий.
Я засмеялась. Коротко, истерично. Потом замолчала. Потом села на пол прямо у окна и закрыла лицо руками.
***
Семь лет назад. Утро свадьбы.
Я проснулась в этой комнате. В этом доме. Счастливая. Дурочка счастливая.
Платье висело в шкафу – белое, с кружевным верхом. Мы с мамой выбирали его вместе. Она плакала в примерочной. Говорила – «моя девочка». Я верила, что она рада.
Андрей ждал меня в сельском клубе. Гости уже съезжались. Тётя Нина – его мать – накрывала столы. Всё было готово. Всё было идеально.
А потом мама вошла в комнату.
Она держала телефон. Свой старый телефон с треснувшим экраном.
– Посмотри, – сказала она.
Я посмотрела.
Фотографии. Андрей и какая-то девушка. Обнимаются. Смеются. Он целует её в щёку.
– Это Катя, – сказала мама. – Его бывшая. Я видела их вместе вчера вечером. Весь посёлок говорит.
Я не понимала. Не могла понять.
– Это старые фото, – сказала я. – Они же расстались два года назад.
– Фото старые, – согласилась мама. – Но я своими глазами видела. Вчера. У магазина. Они разговаривали. Она держала его за руку.
Мир поплыл.
Андрей был странным последнюю неделю. Напряжённым. Рассеянным. Я спрашивала – что случилось? Он отмахивался – ничего, просто устал. Готовлю сюрприз, говорил. К свадьбе.
Сюрприз.
Я смотрела на фото. На его улыбку. На её руки на его плечах.
– Весь посёлок знает, – повторила мама. – Только ты не знаешь. Я молчала, не хотела портить тебе праздник. Но ты должна знать.
Я должна была спросить его. Должна была позвонить, выяснить, услышать его голос. Его объяснение. Его правду.
Но я не смогла.
Паника накрыла меня волной. Чёрной, ледяной, удушающей. Я не могла дышать. Не могла думать. Не могла ничего – только бежать.
Я вызвала такси. Оставила платье. Оставила кольцо – нет, кольцо я забрала. Серебряное кольцо, которое он надел мне на палец, когда делал предложение. Забрала и надела на правую руку – не знаю зачем.
Такси до райцентра. Автобус до Москвы. Телефон в руке. Его номер в списке контактов.
Я заблокировала его.
Заблокировала его номер, его страницу, его существование. Стёрла всё. Сбежала – без объяснений, без слов, без «прости».
Потому что была дурой.
Потому что поверила маме, а не ему.
Потому что не смогла посмотреть ему в глаза и спросить.
Семь лет я несла эту вину. Каждую ночь просыпалась и думала – а что, если? Что, если фото действительно старые? Что, если мама ошиблась? Что, если я разрушила всё из-за паники и страха?
Но чем больше проходило времени – тем сложнее было вернуться. День. Неделя. Месяц. Год. Стыд рос как снежный ком. Как я объясню? Как я посмотрю ему в глаза? Как скажу – прости, я сбежала, потому что испугалась?
Не смогу.
И я не смогла. Семь лет – и ни одного слова. Ни одного звонка. Ни одной попытки объяснить.
Я просто исчезла.
А теперь я сижу на полу в доме своей мёртвой матери и смотрю на соседский двор, где живёт человек, которого я бросила у алтаря.
Ирония? Наказание? Судьба?
Какая разница.
***
К вечеру я заставила себя выйти во двор.
Вода нужна. Чайник нужен. Жить нужно – хотя бы эту неделю.
Колодец стоял на границе участков. Старый, каменный, с деревянной крышкой. Я подошла к нему осторожно, будто к спящему зверю.
Забор справа – покосившийся, доски рассохлись, в щели видно соседний двор. Его двор. Там мастерская – деревянная пристройка с широкими окнами. Свет горит. Он работает.
Я отвернулась. Подняла крышку колодца. Опустила ведро.
Ворот заскрипел – громко, на всю улицу.
– Осторожнее, – раздалось сзади.
Я дёрнулась. Выпустила ручку. Ворот крутанулся, ведро полетело вниз. Плеск.
Андрей стоял у забора. Руки в карманах куртки. Смотрел на меня – без выражения, без эмоций.
– Ворот заедает, – сказал он. – Надо придерживать.
– Спасибо, – выдавила я.
Он кивнул. Не уходил. Стоял и смотрел.
Я вытащила ведро – с трудом, придерживая ворот, как он сказал. Руки тряслись. Вода плескала на землю.
– Надолго приехала? – спросил он.
– На неделю. Продать дом.
– Понятно.
Тишина. Долгая, тяжёлая.
– Андрей, – начала я.
– Не надо, – перебил он.
Голос ровный. Холодный. Как стена.
– Я просто хотела–
– Не надо, – повторил он. – Семь лет прошло. Какая разница, что ты хотела.
Он повернулся и пошёл к своему дому. Я смотрела ему вслед. Левая рука вынута из кармана – и я увидела. Белая полоса на тыльной стороне ладони. От запястья до костяшки среднего пальца. Кожа там другая – глаже, светлее.
Откуда это?
Раньше не было. Я помнила его руки. Каждую линию, каждую мозоль, каждый сантиметр. Этой полосы не было.
Он скрылся в доме. Дверь закрылась.
Я стояла у колодца с ведром воды и думала – откуда у него этот след на руке? Что случилось? Когда?
И почему мне до сих пор не всё равно?
***
На следующий день я столкнулась с ним снова.
Утром. У того же колодца. Он пришёл раньше – уже набирал воду, когда я вышла из дома.
– Доброе утро, – сказала я.
Он не ответил. Закончил, поднял ведро, пошёл к себе.
Я смотрела ему вслед. Опять. Как идиотка.
Это продолжалось три дня. Утром и вечером – мы сталкивались у колодца. Он говорил две-три фразы. Я пыталась сказать больше. Он уходил.
«Здравствуй». «Понятно». «Ворот заедает».
Вот и весь наш словарь.
На третий день я не выдержала.
– Зачем ты вернулся сюда? – спросила я.
Он остановился. Обернулся.
– Вернулся?
– В Калиновку. Ты же уезжал. После... после всего.
Он смотрел на меня долго. Молча. Потом сказал:
– Я никуда не уезжал. Это ты уехала. А я остался.
И ушёл.
Я стояла у колодца и думала – он прав. Это я сбежала. Это я исчезла. А он остался. Здесь. В этой деревне. Рядом с домом моей матери.
Почему?
Зачем?
Я должна была спросить. Но не спросила. Потому что боялась ответа.
***
На четвёртый день всё изменилось.
Я разбирала вещи в комнате. Мамины платья, мамины фотографии, мамины книги. Выбрасывала, сортировала, складывала в коробки. Механически. Бездумно.
Комод в прихожей я обходила стороной. Там документы. Там – её жизнь. Там – то, к чему я была не готова.
Потом разберу. Завтра. Послезавтра. Когда-нибудь.
Крик раздался около полудня.
Женский. Громкий. Испуганный.
Я выскочила во двор.
Между колодцем и забором – там, где тропинка размыта дождями – лежала женщина. Пожилая, в синем халате. Она пыталась подняться, но не могла – хваталась за траву, за доски, соскальзывала.
Нина Васильевна. Мать Андрея. Я узнала её сразу – постарела, поседела, но лицо то же. Доброе. Открытое. Она всегда мне нравилась.
Я бросилась к ней.
– Нина Васильевна! Что случилось?
– Нога, – простонала она. – Подвернула ногу. Шла к колодцу, а тут камень...
Я присела рядом. Помогла ей сесть. Нога распухала на глазах – щиколотка, левая.
– Не двигайтесь. Я сейчас.
Я оглянулась – на соседский двор, на мастерскую. Свет не горит. Андрея нет.
– Он в райцентр уехал, – сказала Нина Васильевна. – За досками. Вернётся к вечеру.
До вечера ждать нельзя. Я посмотрела на её ногу. Вывих или перелом – не поймёшь. Нужен врач.
– Давайте я помогу вам до дома. Вызову фельдшера.
– Да какой фельдшер, – отмахнулась она. – Ерунда. Полежу – пройдёт.
– Нина Васильевна.
Я хотела возразить, но она уже опиралась на моё плечо. Ладно. Сначала до дома, потом разберёмся.
– Леночка, – она посмотрела на меня. Улыбнулась. – Леночка. Ты совсем не изменилась.
Я замерла. Она назвала меня по имени. Так, как называла раньше. Семь лет назад.
– Помогите мне встать, – сказала она. – Дойду как-нибудь.
Я обхватила её за талию. Она оперлась на моё плечо. Вместе – шаг за шагом – мы дошли до её дома.
Это его дом – я поняла сразу. Мастерская во дворе, инструменты у крыльца. А цветы в горшках на окнах – это уже Нина Васильевна постаралась.
Я завела её внутрь. Усадила на диван. Нашла лёд в морозилке, полотенце на кухне. Приложила к ноге.
– Спасибо, – сказала она. – Спасибо, Леночка.
– Не за что.
Нога уже выглядела лучше – опухоль спадала. Может, просто растяжение.
Я сидела на полу перед ней. Она смотрела на меня сверху вниз. Молчала. Потом сказала:
– Он не женился. За семь лет – ни одной женщины. Отшивает всех.
Я не знала, что ответить.
– Я не... – начала я.
– Я не спрашиваю, – перебила она. – Я просто говорю. Чтобы ты знала.
Она откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза.
– Устала, – сказала она. – Посиди со мной, Леночка. Если тебе не трудно.
Мне было не трудно. Мне было – невыносимо. Сидеть в этом доме, где пахло им. Где его фотографии на стенах. Где его детство, его юность, его жизнь.
Но я осталась.
Она задремала через десять минут. Я сидела рядом и смотрела на неё. На её лицо. На её руки – морщинистые, в пигментных пятнах. Она постарела. Сильно постарела за эти семь лет.
А Андрей – не женился. Ни одной женщины. Отшивает всех.
Почему?
Из-за меня?
Или просто – так сложилось?
Я встала. Тихо, чтобы не разбудить. Прошлась по комнате. Фотографии на стенах. Андрей маленький – в школьной форме, с портфелем. Андрей подросток – на велосипеде, загорелый, смеющийся. Андрей взрослый – у верстака, с рубанком в руках.
И одна фотография – в углу, почти спрятанная за другими.
Мы с ним. На танцах. Тем летом, когда познакомились.
Я сняла её со стены.
Я в сарафане, он в белой рубашке. Мы смеёмся. Его рука у меня на талии. Мне двадцать три. Ему двадцать шесть. Мы ещё не знаем, что будет потом.
Дверь открылась.
Андрей стоял на пороге. Смотрел на меня. На спящую мать. На фотографию в моей руке.
– Что случилось? – спросил он. Голос хриплый. Напряжённый.
– Она упала. У колодца. Подвернула ногу.
Он бросился к ней. Сел рядом. Взял за руку.
– Мам? Мам, ты как?
Она открыла глаза. Улыбнулась.
– Андрюша. Вернулся. Всё хорошо. Леночка помогла.
Он посмотрел на меня. Впервые за эти дни – не холодно. Не пусто. Что-то мелькнуло в его глазах. Что-то живое.
– Спасибо, – сказал он.
– Не за что.
Я пошла к двери. Надо уйти. Надо оставить их. Надо–
– Лена.
Я остановилась. Обернулась.
Он стоял посреди комнаты. Смотрел на меня.
– Зачем ты вернулась? – спросил он. Тихо. Почти шёпотом.
Я не знала, что ответить. Правду? Что приехала продать дом? Что не знала, что он здесь? Что если бы знала – может, не приехала бы вовсе?
– Не знаю, – сказала я. – Не знаю, Андрей.
Он кивнул. Медленно. Будто понял что-то, чего не понимала я сама.
– Иди, – сказал он. – Спасибо за маму.
Я вышла.
На пороге оглянулась. Он сидел рядом с матерью, держал её за руку. Не смотрел на меня.
Но я видела его левую ладонь. Белую полосу на тыльной стороне. От запястья до костяшки среднего пальца.
Откуда она? Что случилось?
Я закрыла дверь.
***
Вечером я сидела на крыльце своего дома и смотрела на звёзды.
В Москве их не видно. Слишком много света, слишком много шума. А здесь – тишина и небо. Бесконечное небо.
Серебряное кольцо на моём пальце поблёскивало в темноте. Я крутила его – привычка. Пальцы длинные, узкие, кончики чуть загнуты внутрь от вечной привычки сжимать кулаки в карманах. Делаю так, когда нервничаю. Когда думаю. Когда не знаю, что делать.
Семь лет я его ношу. Семь лет – и ни разу не сняла.
Почему?
Потому что это всё, что у меня осталось от него. От нас. От того, что могло быть.
Свет в соседском доме погас. Потом зажёгся в мастерской. Он работает. Ночью. Как раньше.
Я помнила это. Помнила, как он строгал доски при свете лампы. Как звал меня посмотреть на новую табуретку, на полку, на шкатулку. Как его руки пахли деревом и лаком.
Его руки.
Белая полоса на ладони.
Откуда?
Я встала. Зашла в дом. Прошла мимо комода – того самого комода, который я избегала четыре дня. Остановилась.
Завтра. Завтра я его разберу. Там документы. Там всё, что нужно для продажи.
Там – мамина жизнь.
Там – может быть – ответы.
Я легла спать. Долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и думала.
Он не женился. Семь лет – ни одной женщины.
Она назвала меня Леночкой. Как раньше.
Он спросил – зачем ты вернулась?
А я не знаю. Правда не знаю.
Приехала продать дом. Закрыть гештальт. Попрощаться.
А нашла – его. Здесь. Рядом. Живого.
Какая злая шутка. Или какой щедрый подарок.
Я не понимала.
Перед тем как уснуть, я вспомнила лицо Нины Васильевны. Как она смотрела на нас с Андреем, когда он вернулся. На него. На меня. Туда-сюда.
И сказала – тихо, почти про себя:
– Господи, да вы же оба...
И замолчала. Не договорила.
Оба – что?
Оба дураки? Оба несчастные? Оба до сих пор?..
Я не знала.
Но я хотела узнать.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.