— Оленька, ну ты же умная женщина, давай без этих мещанских истерик. Мужчине в пятьдесят нужен свежий ветер, а не сквозняк из форточки, понимаешь? Я же не предлагаю развод. Мы с тобой — родные люди, тыл, фундамент! А Настя... Настя — это так, для вдохновения. Праздник, который всегда со мной.
Виктор отложил вилку, промокнул губы салфеткой и посмотрел на жену так, словно только что предложил ей путёвку в санаторий, а не жизнь втроём.
Ольга смотрела на мужа. На его всё ещё густые, но уже тронутые сединой волосы, на самодовольную ухмылку, которую он, видимо, считал обворожительной, на живот, предательски нависающий над ремнём джинсов. «Альфа-самец», — подумала она отстранённо. Виктор любил это слово. Часто повторял его, глядя в зеркало, когда брился.
— То есть, я правильно поняла, — голос Ольги звучал ровно, даже слишком. — У тебя появляется молодая женщина для, как ты выразился, «вдохновения». А я остаюсь здесь, готовлю тебе твои любимые паровые котлеты, стираю рубашки и делаю вид, что всё нормально?
— Ну зачем так грубо? — Виктор поморщился, наливая себе чай. — Не «обслуживаешь», а хранишь очаг. Я же тебя обеспечиваю, Оля. Квартплата, продукты, дача — всё на мне. А у меня есть право на личное пространство. Это, знаешь ли, современный подход. Полиамория, если хочешь.
Он откинулся на спинку стула, довольный собой. Шах и мат. Он был уверен, что Ольга сейчас заплачет, начнёт умолять не рушить семью, и он, так уж и быть, милостиво позволит ей остаться в статусе «любимой, но старшей» жены.
Ольга встала. Спокойно собрала грязные тарелки.
— Хорошо, Вить.
— Что «хорошо»? — он даже моргнул от неожиданности.
— Хорошо, я согласна. Современный подход так современный подход. Ты живёшь, как хочешь. Я живу, как хочу. Договорились.
Виктор расплылся в улыбке. Ну вот, он же говорил! Умная баба. Понимает, что в сорок семь лет рыпаться уже некуда. Кому она нужна с её варикозом? А он — орёл.
Первую неделю Виктор летал. Он чувствовал себя султаном, которому позволено всё. Вечером он демонстративно душился дорогим парфюмом, крутился перед зеркалом в прихожей и бросал:
— Не скучай, мать. Я сегодня поздно, у нас с Алисой премьера в театре.
Ольга, сидевшая в кресле с ноутбуком, даже головы не поворачивала.
— Ключи не забудь.
И всё. Ни слезинки, ни упрёка, ни дрожащих рук.
Странности начались на второй неделе.
В среду Виктор, как обычно, открыл шкаф, чтобы достать свежую рубашку. Полка была пуста.
— Оль! — крикнул он из спальни. — А где голубая рубашка? Я её в корзину ещё в понедельник кинул.
Тишина.
Он вышел в зал. Ольга смотрела какой-то сериал, поджав ноги под себя. На лице — тканевая маска.
— Оль, я с кем разговариваю? Рубашка где?
Она медленно повернула к нему лицо, похожее на белую маску театра кабуки.
— В корзине, Витя.
— В смысле в корзине? Почему не постирана?
— Так у нас же современный брак, — её голос звучал глухо из-под маски. — Каждый сам по себе. Я свои вещи постирала. А твои... ну, ты же альфа-самец, разберёшься.
Виктор опешил.
— Ты что, мстишь мне? Оля, это мелко! Я деньги в дом приношу!
— Деньги ты приносишь на еду и коммуналку, половину которой я, кстати, оплатила вчера со своей карты, — она снова отвернулась к экрану. — А услуги прачечной в прайс не входили. Хочешь чистую рубашку — постирай. Или отвези в химчистку. Или пусть твоя Алиса постирает. Она же тебя вдохновляет, вот пусть и бытом вдохновится.
В тот вечер Виктор ушёл на свидание в мятой рубашке, злой как чёрт. Алиса, увидев его, скривила пухлые губки:
— Витюш, ну ты чего такой пожёванный?
— Машинка сломалась, — буркнул он, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Не на Алису, нет. На Ольгу. Как она посмела?
Дальше — больше.
В холодильнике появилось чёткое разделение зон. Верхние полки — её сыры, овощи, йогурты. Нижняя — его сиротливая палка колбасы.
— Ты еду теперь прятать будешь? — рыкнул он, хлопнув дверцей холодильника.
— Я не прячу, — Ольга вошла на кухню, одетая в какое-то новое, очень красивое платье. — Я просто не готовлю на нас двоих. У меня диета, у тебя — свободная жизнь. Кстати, я сегодня не ночую.
У Виктора отвисла челюсть.
— В смысле... не ночуешь? Где ты будешь?
— Какая разница? У нас же личное пространство.
Она ушла, оставив шлейф каких-то новых, терпких духов. Виктор остался стоять посреди кухни, ощущая себя полным идиотом. Он-то думал, что свобода будет только у него. Что она будет сидеть у окна и ждать, преданно заглядывая в глаза, когда он вернётся от любовницы. А она... Она его не видела.
Он стал для неё прозрачным. Мебелью. Пуфиком в прихожей.
Через месяц этой странной жизни позвонила мама Виктора, Галина Степановна.
— Витя, ты идиот? — спросила она без приветствия.
— Мам, ну чего ты начинаешь...
— Я не начинаю, я заканчиваю. Мне Оля звонила. Сказала, что переоформила документы на дачу.
— В смысле переоформила? — Виктор чуть телефон не выронил. — Дача общая!
— Дача, сынок, была куплена на деньги Олиных родителей, царствие им небесное. А записана была на меня, чтобы ты, дурья твоя башка, её в девяностые за долги не профукал. Так вот, я вчера дарственную на Олю подписала.
— Мама! Ты что, против родного сына?!
— Я против дураков, Витя. Ты нашёл себе какую-то вертихвостку, которой ты в деды годишься, и думаешь, это любовь? Оля тебя двадцать пять лет терпела, твои закидоны. А теперь ты её в приживалки записал? Нет уж. Живи как хочешь, но дачу я тебе разбазарить не дам.
Вечером он решил пойти ва-банк. Эта ситуация его унижала. Жена, которая смотрит сквозь него. Мать, которая предала. Пустой холодильник.
Ольга сидела в гостиной и читала книгу. Спокойная, ухоженная, чужая.
— Всё, с меня хватит, — заявил Виктор, картинно бросая на пол спортивную сумку. — Я так жить не могу. Я ухожу.
Он ждал. Ждал, что книга упадёт из рук. Что она скажет: «Витя, не надо, давай поговорим».
Ольга аккуратно заложила страницу закладкой.
— Хорошо. Сейчас?
— Да, сейчас! К Алисе! Она, в отличие от тебя, меня ценит!
— Прекрасно, — Ольга встала и подошла к шкафу. — Я помогу собраться, чтобы быстрее было. Чемодан на антресолях, достанешь?
Виктор задыхался от возмущения, пока сгребал свои вещи. Она подавала ему стопки белья, аккуратно сложенные, с таким лицом, будто провожала его в командировку на пару дней.
— Зимние ботинки тоже бери, — сказала она, протягивая коробку.
— Зачем? Лето на дворе.
— Ну, скоро осень. Чтобы два раза не ездить. Забери всё сразу. Спиннинг твой на балконе, не забудь.
Через сорок минут он стоял у порога, обвешанный сумками.
— Такси я тебе вызвала, — сказала Ольга, глядя в телефон.
— Ты даже не спросишь, надолго ли я?
— Зачем? — она пожала плечами. — Ты же сам решил. Ключи оставь на тумбочке.
— Я не вернусь, Оля! Ты ещё пожалеешь! Ты поймёшь, кого потеряла!
— Ключи, Витя.
Он швырнул связку ключей на тумбочку.
Алиса жила в съёмной студии, которую оплачивал Виктор. Дизайнерский ремонт, барная стойка, огромная кровать и полное отсутствие уюта.
Первые два дня прошли в эйфории. Алиса визжала от восторга, примеряя его рубашки, они заказывали суши. Виктор чувствовал себя молодым, дерзким, свободным. «Вот она, жизнь!» — думал он.
На третий день эйфория начала выветриваться.
Вечером к ней пришли друзья. Громкие, ржущие, с какими-то странными причёсками. Они курили вейпы прямо в комнате, и басы из колонки били Виктору прямо в виски.
— Алис, может, потише? — попросил он часов в одиннадцать. — Мне завтра на работу, голова болит.
— Ой, ну дед, не будь занудой! — хохотнул какой-то парень с татуировкой на шее.
«Дед». Это слово резануло слух. Виктор посмотрел на Алису, ища поддержки. Но та лишь хихикнула и сделала музыку громче.
Развязка наступила на пятый день.
Виктор пошёл в душ и, неудачно нагнувшись за упавшим мылом, взвыл от боли. Спину переклинило. Старый, добрый радикулит, о котором он не вспоминал уже года три (спасибо Олиным массажам и ортопедическому матрасу).
Он кое-как выполз из ванной, скрюченный буквой «зю», держась за поясницу.
— Алис... — прохрипел он. — Алис, спина... Есть мазь какая-нибудь? Или аптечка?
Алиса, которая красилась перед зеркалом, собираясь в клуб, обернулась. На её лице отразилось не сочувствие, а брезгливость. Чистая, неприкрытая брезгливость молодости к старости.
— Вить, ты чего, серьёзно? Какая мазь? У меня только пластыри от мозолей есть.
— Мне плохо... Вызови врача... Или помажь чем-нибудь...
— Слушай, мне бежать надо, меня ребята ждут, — она нервно дёрнула плечом. — Ты выпей обезбол и лежи. Ну ты даёшь, конечно... Весь вайб испортил.
Она ушла. Он остался лежать на чужой, слишком мягкой кровати, слушая, как ноет спина. В раковине гора грязной посуды, на полу — разбросанные вещи. Ему захотелось домой. К Оле. В чистую прохладную спальню, где пахнет лавандой. Оля бы сейчас принесла его пояс из собачьей шерсти, сделала бы укол, принесла бы чаю с лимоном...
Какой же он дурак.
Утром Виктор сидел на краю кровати, скрюченный от прострела в пояснице, и жалко пытался натянуть носок, когда в комнату влетела Алиса — свежая, пахнущая утренним городом и чужим табаком. Увидев его гримасу боли, она скривилась, будто обнаружила на любимом диване грязное пятно, и вместо «как ты?» бросила жёсткое: «Вить, собирай манатки. Я серьёзно». Она подошла к шкафу, сгребла его рубашки в охапку и швырнула ему в ноги, заявив, что оплаченный месяц заканчивается и продлевать этот цирк она не намерена.
— Ну не моё это, Вить, — отчеканила она, глядя на него с ледяным спокойствием. — Твои эти «ой, спина», храп на всю квартиру, таблетки на тумбочке... Я себя чувствую сиделкой в доме престарелых, а мне, на минуточку, двадцать два. Мне драйв нужен, лёгкость, а ты душный и тяжёлый, как старый шкаф. Я сегодня с ровесником познакомилась, мы хоть на одном языке говорим, а с тобой — сплошной кринж. Давай в темпе, мне проветрить надо, чтобы твоей мазью не воняло.
Виктор молчал. Ему нечего было сказать. Он чувствовал себя старым, разбитым корытом.
— Карту я заблокирую, — сухо сказал он у двери.
— Да и пофиг, — Алиса пожала плечами, жуя жвачку. — Другого найду. Помоложе.
Такси остановилось у родного подъезда. Виктор посмотрел на окна. Свет горел. Там была жизнь. Его жизнь, которую он так бездарно променял на неделю в аду.
Ничего. Оля простит. Она отходчивая. Он сейчас покается, упадёт в ноги, скажет, что это было наваждение. Она поворчит, но пустит. Куда она денется?
Он поднялся на этаж, морщась от боли в спине. Достал запасной ключ, который чудом завалялся в кармане куртки (он не отдал его Оле тогда). Вставил в скважину.
Ключ вошёл, но не повернулся.
Виктор надавил сильнее. Никак.
Он позвонил в звонок. Тишина.
Ещё раз. Длинный, настойчивый звонок.
За дверью послышались шаги. Мягкие, неспешные.
— Оля! Оля, это я! Открой, ключ не подходит!
Дверь приоткрылась на длину цепочки.
— Я знаю, Витя. Я сменила замки в тот же день, как ты ушёл.
— Оль, хватит дурить! Мне больно, спину прихватило! Пусти домой! Я всё осознал, правда! Эта Алиса — дура, я ошибся, прости!
— Витя, — она говорила как с неразумным ребёнком. — Здесь больше нет твоего дома. Ты свой выбор сделал. Ты хотел свободы? Наслаждайся.
— Оля, не гони пургу! Я муж твой! Где мне жить?!
— У тебя есть прописка. У Галины Степановны. Она тебя ждёт, я ей звонила.
— Ты что, выгоняешь меня? Больного?!
— Ты не больной, Витя. Ты просто стареющий эгоист, который проиграл. Остальные твои вещи — коробки с инструментами, зимнюю резину — я отправила курьером к маме ещё вчера.
— Оля!
— Прощай, Витя.
Дверь закрылась
Спускаться было тяжело. Каждый шаг отдавался болью в пояснице. Он вышел из подъезда, сел на лавочку, ту самую, где когда-то, двадцать пять лет назад, впервые поцеловал Ольгу.
Достал телефон. Набрал маму.
— Алло?
— Мам... — голос предательски дрогнул. — Я еду.
— Едет он, — проворчала Галина Степановна, но в голосе не было злости, только усталость. — Ну давай, едь. Раскладушку я на кухне поставила. Диван в зале не дам, там мой сериал. И учти, Витька: зарплату будешь мне отдавать. На свою пенсию я тебя кормить не собираюсь, здорового лба. Понял?
— Понял, мам.
Он сбросил вызов. Посмотрел на окна третьего этажа. Штора дёрнулась, и он увидел силуэт Ольги. Рядом с ней стоял ещё кто-то. Подруга? Или, может, коллега? Или…
Он подтянул к себе чемодан, сгорбился и поплёлся к остановке автобуса. Такси вызывать было не на что — на карте оставались копейки, а до зарплаты была ещё неделя.