Наде было тридцать два года, ведущий аналитик в международной IT-компании. К своему успеху и зарплате она шла медленно, ценой бессонных ночей, стрессовых проектов и бесконечного обучения.
Её зарплата в долларовом эквиваленте впятеро превышала среднюю по городу. Она только что выплатила ипотеку за свою уютную двушку в хорошем районе.
Мама женщины, Галина Петровна, бухгалтер на пенсии, жила в панельной хрущёвке на окраине.
Брат, Серёжа, вечный студент, а по факту — профессиональный бездельник, меняющий места работы чаще, чем носки, жил с матерью.
Конфликт между родственниками, как водится, назревал давно. Сначала были намёки.
За воскресным обедом, который Надя старалась посещать раз в две недели, Галина Петровна, накладывая салат "Оливье№, говорила:
— Смотрю я, Наденька, у тебя сумка новая. Кожаная. Красивая.
— Спасибо, мам.
— И сколько же такие… ну, в среднем?
— Ну… — Надя чувствовала лёгкий укол неловкости. — По-разному.
— Я вот в магазине смотрю — цены вообще космос. Тридцать тысяч за кусок кожи! — Галина Петровна покачала головой. — Ну да ладно. Тебе, успешной, можно. А вот Серёжке моему куртку купить не на что, старая вся износилась. Ходит, бедный, как ободранный.
Надя молча переводила взгляд на брата, уткнувшегося в телефон. На нём была вполне приличная куртка известного спортивного бренда, купленная ею же полгода назад на день рождения.
— Мам, у него куртка новая.
— Новая-то новая, а сейчас зима, нужна пуховик хороший, — не моргнув глазом, парировала мать. — Но ты не волнуйся, как-нибудь выкрутимся.
Через месяц "выкручиваться" пришлось Наде. Сергей позвонил, голос — сама бедствующая невинность.
— Надь, привет. Слушай, тут у меня маленькая проблемка… Машину забрали на штрафстоянку. Накопилось десять тысяч. А зарплату только через неделю. Выручишь?
Она выручила. Знала, что "зарплата" — понятие условное, а деньги он, скорее всего, спустит на что-то другое.
Но давление материнского "семья должна держаться вместе" уже начинало действовать.
Потом пошли запросы серьёзнее. "Серёже на права нужно собрать, а у меня пенсии только на лекарства хватает". "Холодильник сломался, прямо беда, еда портится".
Надя помогала. Каждый раз, переводя деньги, она чувствовала странную смесь удовлетворения (она может!) и растущего раздражения.
Её финансовые успехи превращались в семейный ресурс, который, как казалось другим, нужно было немедленно захватить.
Всё вылилось наружу на день рождения Галины Петровны. Собирались все у Нади в квартире.
Она от души накрыла стол и купила маме дорогие французские духи, которые та когда-то показывала в журнале. За чаем Сергей не начал.
— Надь, а я смотрю, у тебя тачка новая? "Ауди", да? Круто.
— Не новая, 2018 года, — осторожно ответила Надя.
— Всё равно круто. Я вот на своей шестерёнке уже боюсь дальше района ездить. Двигатель стучит, будто гвозди в банке. Нужен ремонт, но я концы с концами еле свожу.
Галина Петровна вздохнула, многозначительным взглядом обведя чистую, современную кухню дочери, её технику и вид из окна на парк.
— Да, Наденька… Живёшь ты тут, как княгиня. Всё сама, всё сама. Умница, не спорю. А ведь одному-то, знаешь, всё равно скучно. И… не по-христиански как-то. Бог дал достаток, надо с роднёй делиться. Не для того богатство даётся, чтобы в сундуке копить.
Надя почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки.
— Мам, я и делюсь. Я помогаю, когда реально нужно.
— Реально нужно! — оживился Сергей. — Мне машина реально нужна! Не на показ, а чтобы на работу ездить! А на шестёрке я клиентов стыжусь подвозить. Служба такси, блин, а не работа.
— Какая у тебя работа, Сергей? — спросила Надя, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Ты в прошлом месяце три недели "болел", а в этом уже сменил место работы. На что тебе машина для работы, которой нет?
Наступила неловкая тишина. Сергей покраснел.
— Вот, начинается… Зарплата большая, а характер… — пробормотал он.
— Наденька, не надо так! — вмешалась Галина Петровна, голос женщины дрогнул от обиды. — Он брат тебе! Кровный! Он бы ради тебя последнюю рубашку отдал!
— Отдал бы? — Надя не выдержала. Она встала, подошла к комоду и достала пачку старых фотографий. — Вот, мама, смотри. Мой выпускной в университете. На мне платье из секонда, потому что мою стипендию ты отдала Серёже на его очередные "курсы", которые он бросил через месяц. Вот моя первая съёмная комната — конура в десять метров, потому что я копила на свой первый серьёзный курс, а ты просила помочь с оплатой его общежития, которое он в итоге благополучно потерял из-за прогулов. Я не копила зла, мама. Я просто выживала и шла дальше. А теперь, когда у меня наконец-то появилось что-то моё, вы смотрите на это не с гордостью, а с вопросом: "А сколько можно отгрызть?"
Галина Петровна встала, её лицо стало багровым.
— Как ты смеешь! Я тебя растила, кормила, одевала! Без отца! Все лучшие куски тебе! Всё для тебя!
— Всё для меня? — тихо, но чётко произнесла Надя. Она подошла к полке, взяла толстую папку. — Это мои школьные тетрадки. Это мои дипломы. Это мой трудовой договор с первой работы за 25 тысяч. Где тетрадки Сергея? Где хоть один его законченный диплом? Где его трудовой стаж? Всё лучшее — ему. Понимание, оправдания, бесконечные шансы и мои деньги. А мне — упрёки, что я недостаточно делюсь с тем, кто не сделал ни одного шага мне навстречу!
— Он мужчина! Ему тяжелее! — выкрикнула мать. — У тебя голова светлая, ты пробивная! А он… он душа тонкая, не приспособленный!
— Он безответственный лентяй! И ты всю жизнь поощряешь в нём это! А теперь твоя тактика — давить на мою вину! "Куда тебе одной столько денег?" — Надя передразнила материнскую интонацию. — Куда? На мою безопасность, мама! На моё будущее! На мою старость, которую я не собираюсь проживать в ожидании подачек от таких же, как я, родственников! На моё право не отдавать половину зарплаты человеку, который за год не прочитал ни одной книги, но сменил три Айфона!
Сергей, до этого молчавший, в сердцах швырнул салфетку на стол.
— А, так я и знал! Выскочка! Думаешь, деньги дают право умничать? Все вы, успешные, одинаковые — жадные до последней копейки!
— Жадные? — Надя засмеялась. — Серёжа, ты за свою жизнь заработал хотя бы миллион? Хотя бы пятьсот тысяч? Я — да. Я их не украла и не выиграла. Я их выстрадала и высидела за ночными отчётами. И я имею право распоряжаться ими так, как хочу. А хочу я инвестировать, путешествовать, покупать хорошую еду и не думать, что завтра мне не на что будет платить по счетам. И это не жадность, а адекватность.
Галина Петровна схватилась за сердце — жест, отточенный годами для манипуляций.
— Всё… Всё, я всё поняла. Деньги для тебя дороже матери, дороже семьи. Живи одна со своими… инвестициями. Умрёшь одна, окружённая деньгами, а не любящими людьми!
Раньше эти слова пронзили бы Надю насквозь. Сейчас ей было все равно. Она увидела в них старую, отчаянную попытку контролировать её через страх.
— Мама, — сказала она очень спокойно. — Я люблю тебя. Но я не буду больше финансировать безответственность брата. Я готова помочь тебе с чем-то реальным: лекарства, ремонт в твоей квартире, путёвка в санаторий. Но ни копейки — на его машины, его долги или новый телефон. Это моё окончательное решение.
— И меня выгонишь с дня рождения? — всхлипнула Галина Петровна.
— Нет. Но если вы с Сергеем сейчас уйдёте — я пойму. И буду звонить тебе раз в неделю, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. А помогать деньгами — только по твоим, а не по его, нуждам.
Сергей уже надевал куртку.
— Пошел я, мама. Воздух тут для меня слишком чистый, денежный. Задыхаюсь.
В глазах Галины Петровны появилась паника человека, чья единственная стратегия жизни — игра на чувстве вины близких — дала сбой.
В последний раз она бросила на Надю взгляд, полный немого укора, и пошла за сыном.
Дверь за ними тихо закрылась. В квартире повисла тишина. Надя медленно опустилась на стул.
Её руки дрожали. На столе стоял нетронутый торт, пахло дорогими духами, которые мать не забрала.
Надя знала, что мама не будет звонить недели две. Потом позвонит, будет говорить холодно, о погоде.
Затем, возможно, попросит помочь с оплатой ЖКХ — провокационно, чтобы проверить границы, и Надя поможет.
А Сергей напишет ей месяцев через пять, скажет, что "завязал, нашёл себя, открывает бизнес" и нужен стартовый капитал, и она вежливо ему откажет.
"Куда тебе одной столько денег?" — эхом звучал в её голове материнский вопрос.
Надя подошла к окну, за которым зажигались огни города и посмотрела на парк, на ехавшие по дороге машины, на высокое небо.
"Куда? — мысленно ответила она. — На жизнь, мама. На свою, единственную и драгоценную жизнь. И это — не эгоизм, а справедливость".
И впервые за долгие годы Надя почувствовала лёгкость от собственного выбора и от своих, честно заработанных, денег.