Ольга Петровна вышла на пенсию в июне, как раз к началу летних каникул. Это она назвала «даром свыше».
— Вера, дорогая, — заявила она по телефону в первый же день своей свободы. — Тебе теперь можно сосредоточиться на карьере, проект свой важный доработать. А я займусь развитием внуков. У меня составлена программа на лето: чтение, чистописание, задачи на логику, экскурсии. Маше нельзя терять навыки перед вторым классом, а Тиме пора готовиться к школе. Завтра буду к десяти.
Вера, которая мечтала о неспешном лете с детьми, походами на речку, рисованием мелом на асфальте и чтением сказок просто так, а не «по программе», попыталась возразить.
— Ольга Петровна, спасибо, но у нас свои планы… Я хотела…
— Какие планы могут быть у детей? Бесцельное шатание? — мягко, но безапелляционно перебила свекровь. — Они деградируют за лето, Вера. Это научный факт. Я не позволю.
С этого дня жизнь в семье перевернулась. Ольга Петровна появлялась ровно в десять, с сумкой, полной учебников, прописей. Детский смех во дворе сменился ворчанием за столом.
— Маша, сиди ровно! Тетрадь под наклоном! Палочку прописывай до конца строки! Нет, не сюда, ты куда смотришь?
— Бабуля, я устала, — ныла Маша.
— Устала? А кто будет отличницей? Мама, что ли? Она тебе разрешает писать каракулями. Мы с тобой будем писать красиво.
Вера, работавшая в кабинете, слышала каждый окрик свекрови. Сердце женщины сжималось.
Её дочь, такая живая и творческая, превращалась в зажатую девочку, боящуюся провести линию неправильно.
Когда Вера выходила из кабинета сделать себе чай, Ольга Петровна бросала на неё взгляд поверх очков.
— Она у тебя, Вера, совсем расслабилась. Концентрация нулевая. Надо больше заниматься.
— Может, просто дать ей отдохнуть? Каникулы всё-таки...
— Отдых — это смена деятельности, — отрезала свекровь. — А не валяние дурака.
Конфликт вышел за стены квартиры, когда Ольга Петровна, не спросив, стала забирать Машу из летнего городского лагеря.
— Бабуля! — радостно кричала Маша, увидев её.
— Иди сюда, солнышко. Мы сегодня идём в краеведческий музей. У них новая экспозиция по мезозою.
— Но мама сказала, что мы пойдём с ней в кино на мультик! — воскликнула Маша.
— Мультики — это развлечение для бездельников. Музей — это пища для ума. Мама твоя, конечно, хотела как лучше, но мы с тобой знаем, что лучше на самом деле, правда?
Вера, приехавшая за дочкой через полчаса, обнаружила, что та уже ушла. Звонок свекрови был полон спокойного торжества.
— Не волнуйся, Вера, Маша со мной. Работай, не отвлекайся. Мы развиваемся.
Вечером, когда Маша, переполненная впечатлениями о динозаврах, всё же попросилась посмотреть обещанный мультфильм, Ольга Петровна сказала:
— Ну что же, раз мама так хочет… Но только после того, как ты расскажешь мне по памяти три факта о стегозаврах, которые мы сегодня узнали.
Вера наблюдала, как её дочь, вместо того чтобы расслабиться, напряжённо вспоминала, путалась и расстраивалась.
Радость от мультика была испорчена. Авторитет матери таял на глазах: бабушка могла увести её, изменить планы, а мама могла лишь беспомощно злиться.
С Тимофеем было проще. Ольга Петровна считала его «избалованным маменькиным сынком» и начала ломать его «капризы».
— Не буду есть суп! — заявил как-то Тим.
— Не будешь? — спокойно сказала Ольга Петровна. — Ну и не надо. Но и конфету после обеда не получишь, мультиков не будет и гулять не пойдёшь. Сиди тут, пока все не съешь.
Ребёнок ревел два часа. Вера, раздираемая между желанием вмешаться и страхом перед грандиозным скандалом, в итоге вышла и сказала: «Мама, это жестоко».
— Жестоко — это позволять ему садиться тебе на голову. Он должен понимать слово «надо». Ты ему этого не объяснила, объясню я.
Саша, приезжая из командировок, видел чистые тетрадки Маши и послушного, пусть и как-то притихшего, Тиму. Он слышал восторженные рассказы матери о том, каких успехов они достигли.
— Мам, ты просто волшебница, — говорил он, уставший. — У Веры с ними вечные уговоры и нервы, а у тебя — порядок.
— Потому что я не боюсь быть взрослой, — с достоинством отвечала Ольга Петровна, бросая взгляд на невестку.
После ухода свекрови Вера пыталась поговорить с мужем.
— Саш, она подрывает мой авторитет! Она ставит меня в глазах детей в положение слабой, непоследовательной дуры! Она говорит «мама разрешит, но бабушка знает лучше»!
— Ну, она же и правда опытный педагог, — неуверенно говорил Саша. — И детям не вредит же. У Маши почерк лучше стал…
— Мне не важен её почерк! Мне важно, чтобы мой ребёнок не боялся сделать ошибку и чтобы он чувствовал мою поддержку, а не оценивающий взгляд экзаменатора за спиной!
Осенью конфликт перешёл в открытую фазу. Началась школа. Ольга Петровна объявила, что будет забирать Машу после уроков, «чтобы сразу делать уроки под контролем».
Вера была категорически против: у них с дочкой был ритуал — прийти домой, перекусить, отдохнуть час, а потом уже садиться за уроки.
— Ты губишь её работоспособность, — заявила свекровь. — После школы пик концентрации. Потом она устанет и будет делать впопыхах. Я забираю.
И она забирала. Вера приходила с работы в семь вечера и заставала за столом измученную, заплаканную Машу и непреклонную, как скала, Ольгу Петровну.
— Она не может выучить это стихотворение! Она даже не пытается сосредоточиться!
— Бабуля говорит, я тупая, — шёпотом говорила Маша, когда они оставались одни.
Кульминация наступила в конце первой четверти. Вера пошла на родительское собрание. Учительница, молодая женщина, отвела её в сторону.
— Вера Андреевна, у меня есть вопросы по Маше. Она стала какая-то… забитая. Боится высказать своё мнение, даже если знает ответ. На уроках творчества сидит и боится начать, говорит «а вдруг неправильно». И… — учительница поколебалась, — она перестала делать домашку по моему предмету. Говорит, что бабушка сказала, что задания некорректные и не развивают логику, и что лучше потратить это время на другие упражнения.
Веру будто ударили током. Она молча выслушала похвалы по другим предметам (где задания проверяла Ольга Петровна), собралась и поехала домой, где уже должна была находиться свекровь и Маша.
— Ольга Петровна, мы должны поговорить, — выпалила Вера.
Свекровь округлила глаза, и они прошли на кухню. Маша испуганно выглядывала из комнаты.
— Вы сказали моей дочери, что задания её учителя — ерунда? Что их можно не делать?
Свекровь не смутилась.
— Да, сказала. Потому что это правда. Бестолковые кроссворды и раскраски вместо нормальных упражнений. Я даю ей гораздо более качественный материал.
— Вы не имеете права! — голос Веры сорвался на крик, которого она давно в себе не слышала. — Вы не имеете права отменять решения учителя! Вы не имеете права говорить моему ребёнку, что школа — это ерунда! Вы уничтожаете её интерес и уверенность в себе! Она боится творить, боится ошибиться, потому что вы её постоянно оцениваете и поправляете!
— Я её учу качеству и дисциплине, которые ты, со своими уговорами, ей никогда не привьёшь! — вскипела Ольга Петровна. — Она вырастет безответственной ротозейкой!
— Она вырастет невротиком, который боится лишний раз дыхание сделать! — Вера вскочила. — С сегодняшнего дня вы больше не забираете Машу из школы. Вы не делаете с ней уроки. Вы не занимаетесь с Тимофеем. Ваша педагогическая миссия окончена.
— Как ты смеешь?! — Ольга Петровна тоже поднялась, её лицо побелело от ярости. — Я — её бабушка! Я имею право…
— Вы имеете право любить её! Гулять с ней, читать ей книжки, печь пироги! Но не воспитывать! Не учить! Это моя обязанность и мое право! А вы своим «правом» разрушаете мои отношения с моими же детьми!
— Мама, бабушка, не кричите! — из комнаты выбежала заплаканная Маша.
В этот момент вернулся с работы Саша, предупреждённый взволнованным звонком учительницы.
Он застал картину апокалипсиса: рыдающую дочь, мать, трясущуюся от гнева, и жену, стоящую, как скала, с мокрым от слёз лицом.
— Что здесь происходит?!
— Твоя жена выгоняет меня из жизни моих внуков! — заголосила Ольга Петровна. — Я, всю жизнь отдавшая детям, оказываюсь лишней! Из-за её болезненных амбиций!
— Саша, она приказывала Маше не делать школьные задания, — холодно сказала Вера. — Она назвала её учительницу некомпетентной при ребёнке. Маша теперь боится школу, боится ошибиться. Из-за неё. Я сказала, что всё. Точка.
Саша, на которого обрушился шквал, попытался вставить слово.
— Мама, может, действительно, перегнула… Учителю виднее…
— И ты против меня? — в голосе Ольги Петровны прозвучала такая ледяная обида, что мужчина попятился. — Мой собственный сын… Воспитанный мной… Ставит мне в укор моё же образование. Хорошо. Я поняла.
Она молча надела пальто, взяла сумку и вышла. Вечером женщина прислала Саше длинное сообщение о чёрной неблагодарности и о том, что раз её методы и опыт так никому не нужны, она не будет навязываться.
Какое-то время в доме была непривычная, напряженная тишина. Маша и Тимофей поначалу даже растерялись, но потом, постепенно, стали приходить в себя.
Дочь снова начала рисовать странных зверей, а не только аккуратно раскрашивать.
Сын снова закатил истерику в магазине, и Вера, уставшая, но спокойная, просто вывела его оттуда за руку, не читая лекций.
С того дня Ольга Петровна практически перестала звонить. Теперь ее звонки были адресованы только сыну и раздавались только по необходимости.
Из школы Машу забирали родители, в основном, Вера. Все, казалось, вернулось на круги своя... кроме одного...
Ольга Петровна стала холодно-вежливой. В квартире супругов больше не слышался ее смех и голос, рассказывающий сказки.
Свекровь смертельно обиделась на невестку за то, что та не дала ей заняться воспитанием внуков.