Я из простой семьи, мы не бедствовали, но жили скромно. Родители – обычные трудяги, пахали как волы, чтобы мы с братом выучились. Не до жиру, сами понимаете. Каждая покупка обсуждалась, каждая трата. А у меня с детства одна дурацкая, несбыточная мечта – музыка. Фортепиано. Я могла часами слушать классику по радио, пальцами по столу перебирала. Родители это заметили, и хоть им было нелегко, они наскребли на занятия. Не в какой-то крутой школе, а у старенькой учительницы в нашем районном Доме Культуры. Она была строгая, вся в пуховом платке, но для меня это был целый мир. Запах старых нот, скрипучий стул, это пианино, которое вечно фальшивило... Но это было моё счастье. А потом всё рухнуло. Папу сократили, наша и так шаткая жизнь поехала под откос. Продали наше пианино, то самое, за которым я делала первые гаммы. Помню, как за ним приехали грузчики, мама отвернулась к окну, а я просто сидела на кухне и ревела втихую. Про консерваторию можно было забыть сразу – это ж не только талант, это деньги, связи, репетиторы. У нас ничего такого не было. Пришлось идти в колледж, на бухгалтера. Практично, надёжно, скучно до тошноты. Музыка внутри будто заглохла, но не умерла. Так, тлела где-то глубоко, как уголёк под пеплом.
Потом, чтобы как-то помогать и за себя платить, устроилась официанткой. Не в столовую, а в ресторан – такой пафосный, с позолотой, хрусталём и интерьерами "под аристократию". Цены там – мама не горюй, простому человеку на воду не хватит. А клиенты... Тут тебе и деловые, и парочки, и вот такие, как он. Работа – адский труд. Ноги к вечеру как чужие, спина отваливается, а улыбка приклеена к лицу. Мы, девочки-официантки, да парни на кухне, быстро сдружились, потому что иначе сойти с ума можно. Держались вместе, выгораживали друг друга, делились чаевыми. Своя каста обездоленных, честно.
И вот он, Артём Сергеич. Молодой, наглый, с деньгами, которые ему явно не самому заработать. Ходил часто, всегда с какой-нибудь шумной компанией таких же мажорчиков. Вёл себя как хозяин жизни: говорил громко, с пренебрежением, щёлкал пальцами. Но в тот вечер он вообще оторвался. Пришёл уже пьяный, начал придираться ко всему: и стул не тот, и свет слишком яркий. Потом переключился на нас. Хватался за талию, когда мы проходили, отпускал похабные шуточки, кричал: "Эй, курочки, улыбайтесь, а то лица у вас кислые!" Его дружки ржали как кони. От него разило дорогим коньяком и такой вседозволенностью, что аж тошнило. Было видно, что он просто получает кайф от унижения тех, кто ниже. Моя напарница Маша, когда несла ему вино, аж тряслась вся, бокал на блюдце звенел. Я всё это видела, и внутри всё закипало.
А потом был последний камень. Он пошёл в туалет, проходил мимо меня, и его рука "случайно" скользнула у меня по спине так низко, что это уже было даже не намёк, а прямое, наглое оскорбление. И у меня в голове просто щелкнул тумблер. Не испугалась я, нет. Появилась какая-то белая, холодная пустота и в ней – чистая ярость. Я резко отшатнулась, посмотрела ему прямо в глаза (он на полтора головы выше был) и сказала чётко, спокойно, но так, чтобы окружающие услышали: "Руки уберите. Не трогайте меня". Он опешил, видимо, не ожидал такого. Потом скривил губы: "Ого, какая чистая! Ты знаешь, сколько я в этом месте за год оставляю? Ты за всю жизнь столько не увидишь!" Я даже не стала ничего отвечать. Развернулась, пошла на кухню, сняла этот дурацкий фартук и кинула его нашему шефу, с которым мы дружили. Говорю: "Всё. Я с него – больше ни одного блюда. Или он уходит, или я". И ушла в подсобку сидеть, оставив его там с открытой пастью. Чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Дальше пошло как по маслу. Он, конечно, взбеленился не по-детски. Начал орать на управляющего, этот, весь такой лояльный и гибкий, уже бегал вокруг него как ошпаренный. "Уволить эту стерву немедленно! Я разорву вашу репутацию! Папа узнает – вы все тут полетите!" Управляющий вызвал меня, начал давить: "Клиент всегда прав, извинись, и всё забудется, это же просто шутка была". А я ему: "Никогда. Я лучше уволюсь". Думала, всё, конец. Но тут вступились наши. Шеф сказал, что без меня на кухне бардак (что было неправдой, но я ему до сих пор благодарна), Маша и другие сказали, что если меня уволят, они все напишут заявления. Управляющий, видимо, посчитал, что скандал с массовым уходом ему дороже выйдет, чем один разозлённый мажор. Оставил меня, но вынес выговор "за несоблюдение корпоративного этикета". Артём Сергеич, когда узнал, что я осталась, просто взвыл. Кричал, что ещё вернётся и всё решит.
И вернулся. Ровно через неделю. Пришёл трезвый, в дорогом костюме, с какой-то моделью. Сел специально в мой сектор. Я, собрав всю волю в кулак, подошла. Он смотрел на меня как на насекомое, заказывал, щёлкая пальцами и смотря куда-то в сторону. Я всё записывала, зубы стиснуты. А когда я переспросила про соус к его стейку (ну, надо же всё точно), он сорвался снова. "Боже, какая неотёсанная! Ты хоть школу закончила? Наверное, в вашей деревне и высшего-то образования никто не видел!" В зале притихли. А в углу у нас стояло пианино, старинное, чёрное, немного потрёпанное. По выходным там мужик играл. Артём Сергеич вдруг показал на него и оранул на весь зал: "Вон видишь? Это инструмент для культурных людей. А не для таких как ты. Спорим, ты даже нот не знаешь, деревенщина?!" Тишина стала звенящей. Его дама сделала вид, что поправляет сумочку. "Давай на спор, – продолжил он, довольный собой. – Если ты, необразованная официантка, прямо сейчас сядешь и сыграешь что-то стоящее... Ну, хотя бы "Лунную сонату", первую часть... Я встану и при всех извинюсь. Публично. А если нет – ты увольняешься, подползаешь ко мне на коленях и целуешь мои туфли. Пари?"
Все уставились на меня. Управляющий из-за стойки делал мне сумасшедшие глаза, мол, откажись, извинись, что угодно. Коллеги замерли. Во мне уже не было ни злости, ни страха. Была какая-то пустота и абсолютная, кристальная ясность. Я медленно отложила блокнот и ручку на стойку. Ни слова не сказав, пошла к тому самому пианино. Шаги гулко отдавались в тишине. Смахнула невидимую пылинку со стула (это была такая маленькая пауза, чтобы собраться). Села. Клавиши под пальцами были прохладные и такие... знакомые. Я закрыла глаза на секунду. И не музыку вспомнила. Вспомнила запах пыли в нашем ДК, морщинистые руки учительницы, стук крышки нашего проданного пианино, горечь маминых слёз. Этот уголёк под пеплом вдруг вспыхнул пожаром. Я положила пальцы на клавиши.
Я играла не «хотя бы» первую часть, я вложилась так, как не делала это, наверное, с тех самых пор, когда сама была на экзаменах в училище, вся тряслась от волнения, но знала – другого шанса не будет. Каждая нота в тот вечер была моим отточенным оружием, лезвием, которое я годами точила в тишине, несмотря на всю эту рутину и усталость. Каждая пауза, которую я держала, была немым презрением ко всему его высокомерию, ко всей этой фальшивой важности. Я вложила в эту музыку всю свою накопленную боль, всю загнанную внутрь гордость, всю ту дикую, неистребимую любовь к музыке, которую никакой хам, никакой Артём Сергеич отнять у меня был не в силах. Это было моё, самое сокровенное. И в тот момент я это вывернула наизнанку. Зал просто замер. Вообще всё. Даже на кухне, где вечно гремела посуда и орали повара, наступила тишина. Я играла не для него, даже не для этих людей. Я играла для себя. Для той девочки в потрёпанном платьице, которая верила, что музыка – это чудо, которое может всё. И у меня получилось. Я сыграла безупречно, идеально, так, как, может, никогда в жизни больше и не сыграю.
Когда отзвучали последние аккорды, тишина какое-то время была оглушающей, плотной, как вата. Казалось, все просто забыли дышать. Потом хлопнули одни ладони – из самого дальнего уголка, от столика, где сидела какая-то пожилая пара. К ним, не сразу, неуверенно, присоединился ещё один человек, потом ещё. А потом зааплодировали почти все. Мои коллеги-официанты, бармен – они хлопали, не скрывая слёз, кто-то просто вытирал глаза. Это был не просто аплодисменты «отработала», это было что-то другое. Что-то на разрыв.
Я встала с табурета, ноги немного ватные, и медленно повернулась к его столику. Артём Сергеич сидел, будто парализованный. Он не двигался. Сначала его лицо побагровело от какой-то дикой злости, а потом резко побелело, стало землистым. Он не ожидал такого. Вот вообще, начисто. Он смотрел на меня абсолютно пустым, непонимающим взглядом, будто видел впервые, будто перед ним был не тот молчаливый официант, а совершенно другой человек.
«Ну что, Артём Сергеич?» – сказала я тихо, голос немного дрожал, но в этой мёртвой тишине прозвучало это оглушительно громко. «Ваше извинение я теперь готова принять».
Он что-то попытался пробормотать, беззвучно пошевелил губами, а потом резко, почти опрокидывая стол, вскочил. Стул с грохотом упал на пол. Он швырнул на столешницу несколько купюр, даже не взглянув, хватит ли, и, не проронив больше ни слова, практически побежал к выходу, толкая стулья. Свою спутницу, ту самую гламурную даму, он бросил на месте. Та сидела секунду, вся пунцовая от стыда, потом схватила сумочку и поспешила за ним, шлёпая на каблуках по полу.
Он больше никогда не появлялся в нашем ресторане. Потом, через несколько месяцев, кто-то из гостей говорил, будто он вообще сменил весь круг своих «тусовок», будто ему стало неловко там, где его могли узнать. Не знаю, правда или нет, но у нас его больше не видели.
А ко мне отношение изменилось кардинально. Меня никто больше не трогал, не позволял себе ни намёков, ни похабных шуточек. Даже наш вечно надутый управляющий стал со мной разговаривать с подчёркнутым, даже немного неестественным уважением, «Анна, будьте добры…». Я осталась работать там ещё почти год, пока не получила диплом. И теперь коплю. Коплю на своё собственное, пусть даже б/у, пианино. Потому что я тогда поняла навсегда: какое бы хамство, какое бы высокомерие и грязь тебе ни встречались на пути, твоё истинное «я», твой талант, твоё достоинство – это твоё главное и последнее оружие. И его никто не отнимет, пока ты сам не сдашься. И иногда, чтобы поставить самого наглого и самодовольного хама на его законное место, не нужны ни скандалы, ни крики. Достаточно просто выйти вперёд, сесть за инструмент и сыграть свою партию. Идеально.
