Если бы меня попросили назвать самую опасную вещь на большом заводе, я бы не сказал «станок» и не сказал «пожар». Самое опасное — это обиженный умный человек, которому дали доступ и при этом регулярно объясняли, что он «никто». Желательно — с улыбкой и обещанием «в следующий раз точно».
История АвтоВАЗа ноября 1982 года обычно начинается красиво: гигантский конвейер, гордость страны, вдруг сходит с ума. Но я бы начал с другой сцены.
Суд, который не знал, как судить код
Суд выглядел почти анекдотично: люди, привыкшие к делам про украденный металл и «разбитую витрину», внезапно обсуждают программу. Не станок. Не склад. Не пожар. Набор команд, который нельзя потрогать руками, но он умудрился поставить на паузу завод, где ежедневно собирали сотни автомобилей.
В Уголовном кодексе РСФСР тогда просто не существовало понятия “компьютерное преступление”. Следствие пыталось притянуть всё к «умышленной порче государственного имущества». Адвокат упирался: что именно испорчено, если железо цело и ничего физически не разрушено? Есть дискета, есть код, есть последствия — но нет привычной «сломали вещь».
Силовики, понятное дело, видели в этом почти диверсию. Итог — по-советски осторожный: полтора года условно, возмещение ущерба (примерно стоимость двух «Жигулей») и понижение до слесаря на конвейер. Наказать — да. Признать новый тип угрозы официально — как будто ещё рано.
Завод будущего, который слишком поверил в автоматику
К началу 80-х АвтоВАЗ был не просто заводом. Его строили как демонстрацию будущего: в середине 60-х мечтали о выпуске до 600 тысяч машин в год, выбрали партнёра Fiat, а 19 апреля 1970-го пошла первая партия ВАЗ-2101 — наследника FIAT-124, того самого европейского «автомобиля года» 1967-го.
Но главное — это не происхождение «копейки», а масштабы автоматизации. На предприятии рос вычислительный центр: от «Минск-2» до американских General Electric-400, затем мини-компьютеров СМ ЭВМ. Сотни линий были завязаны на электронное управление, а в 1977 году завод даже получил диплом ВДНХ за внедрение автоматизированной системы управления производством.
Витрина. Гордость. И опасная вера в то, что «электронные мозги» не подведут.
Три суток, когда детали поехали не туда
24 ноября 1982-го в цехах появилось неприятное ощущение: вроде всё движется, но не в такт. Узлы приходят не туда, не тогда и не в том порядке. Задний мост оказывается там, где ждут двигатель. Подвеска — на участке, который ещё не готов. Люди сначала раздражаются, потом начинают нервничать: когда рушится привычный порядок, шутки заканчиваются быстро.
К обеду принимают решение остановить ленту. Конвейер встаёт на три суток. Почти 460 автомобилей не сходят с линии. Потери считают сухо: 7176 рублей 79 копеек прямого ущерба — примерно стоимость двух «Жигулей». Для завода важнее даже не сумма, а сам факт: «будущее» оказалось уязвимым.
В этот момент на заводе произносят слово «диверсия» — и после него появляются люди в штатском. Расследование ведёт Вениамин Ефимович Кожемякин, курировавший безопасность предприятия с конца 60-х. Выбор у него простой: либо это стыдный технический провал, либо человеческий умысел.
Логическая бомба и аккуратная маскировка
Параллельно программисты лопатят распечатки. Сначала проверяют «железо» — всё живое. Перезагрузка не помогает. И тогда в одной из программ, отвечающей за подачу узлов на линию, находят странный фрагмент: не явная ошибка, а хитро запутанная логика с замаскированными обозначениями.
Чтобы хотя бы запустить завод, делают временный обходной приём — «костыль». Лента оживает. Но дальше начинается разбор: специалисты вручную «разворачивают» найденный кусок кода и понимают, что это не случайность. Это логическая бомба — подпрограмма, рассчитанная на срабатывание в нужный момент и на сбой ритма счётчика, который задаёт темп подаче деталей.
То есть автоматика не «сошла с ума». Её заставили.
Мехмат, амбиции и чувство «меня не видят»
Под подозрение попал Мурат Камухаметович Уртембаев: родился 31 мая 1955 года в Алма-Ате, окончил мехмат МГУ в 1978-м, по распределению приехал на АвтоВАЗ программистом. Умный, амбициозный, с ожиданием, что интеллект быстро превращается в статус.
А на заводе всё проще и жёстче: есть «элита», которая держит в руках ключевые программы, и есть те, кто обслуживает систему. Уртембаев оказался не в элите, и это его грызло.
Дома тоже было тесно по деньгам. Жена Сельмира, филолог МГУ, устроилась в типографию — иначе не получалось. Ребёнок, расходы, зарплата не растёт. В декабре 1980-го Мурату предлагали командировку в Норвегию, но он отказался по семейным причинам. Тогда руководство пообещало: «Останешься — повысим и прибавим оклад». Он согласился. А летом 1982-го на аттестации выяснилось, что обещание растворилось: ни повышения, ни прибавки, премию получили другие. По одной из версий, особенно задело, что коллеге-мехматянину подняли зарплату на 10 рублей, а ему — нет.
Жена вспоминала, что он пришёл домой и сказал: «Покажу им». Она просила остановиться. Он пообещал. Но внутри уже шёл другой разговор.
План «спасителя», который сорвался на таймере
Мурат наблюдал за странной закономерностью: на конвейере периодически случались сбои, после чего опытные программисты эффектно всё устраняли и получали щедрые награды. Уртембаев решил, что часть сбоев могла быть искусственной — ради премий и подарков. Доказательств не было, но идея стала для него оправданием: «раз они могут, почему не могу я?»
Он придумал схему не разрушителя, а «героя». Внедрить маленький патч с отсрочкой, уйти в отпуск, а в день выхода «бомба» должна вызвать сбой. Он приходит, быстро находит причину, исправляет — и получает признание.
Механика была простой: вмешаться в программу-счётчик, отмеряющую цикл подачи узлов, и сбить ритм в нужный момент. На линии, где всё расписано по секундам, задержка мгновенно превращает порядок в бардак.
Он даже сделал тестовый запуск — сработало, и никто ничего не заметил. А потом случилась роковая мелочь: время активации он рассчитал неверно. Бомба сработала раньше на два дня — когда он ещё был в отпуске. И вместо спектакля «спаситель спас завод» получился спектакль «завод стоит, КГБ на месте, все на нервах».
Когда он вернулся, его компьютер уже проверяли. Фрагменты кода нашли. Маскировка оказалась недостаточной: специалисты сумели восстановить реальные команды. Отпираться стало бессмысленно — он признался.
Побочный эффект, которого он не планировал
На этом история могла бы закончиться банальным выводом «не играйся с системой». Но в ходе расследования всплыла версия о «матёрых волках» — группе программистов, которые якобы годами делали искусственные сбои и потом получали награды за «героическое устранение».
Проверка показала, что в этом есть правда: находили подозрительные фрагменты, похожие по логике. Доказать конкретные эпизоды было сложно — профессионалы умеют не оставлять следов. Но шум поднялся, часть наград пришлось возвращать, кого-то понизили, кто-то ушёл сам. В итоге «элита» рассосалась.
Получился парадокс: обиженный молодой спец, пытавшийся выбить себе премию, случайно подсветил куда более системную схему.
Что осталось после этой истории
После приговора Уртембаев два года отработал слесарем на конвейере, а потом его вернули в программисты — такие специалисты были на вес золота. Позже он уехал в Казахстан, продолжил работать в ИТ, в 2010 году упоминался как сотрудник департамента информационных технологий «Казпочты». 21 мая 2010-го он умер — за десять дней до 55-летия.
Но главный след остался не в биографии. В ноябре 1982-го на АвтоВАЗе исчезла наивная вера в то, что автоматизация сама по себе гарантирует порядок. Порядок держится не на железе и не на дипломах ВДНХ. Он держится на людях, доступах, контроле и на том, как устроены стимулы внутри системы.
Если было интересно — поставьте лайк, подпишитесь и напишите в комментариях: как вы думаете, что опаснее для больших производств — внешний враг или внутренний человек с доступом, которому однажды показалось, что его унизили?