В тот день в парке имени Маяковского не было ничего «киношного». Обычный уральский апрель: сыроватый воздух, серое небо, люди идут по своим делам так, будто у города вообще нет нервов. Кто-то возвращался с обеда, кто-то тащил пакет с картошкой, кто-то просто срезал путь. И именно в такой обстановке, где всё слишком буднично, чтобы ждать беды, старший лейтенант внутренней службы МВД Евгений Мордвяник увидел сцену, от которой у любого нормального человека внутри щёлкает: мужчина волоком тянул женщину к кустам.
Не «обнял», не «поддерживал». Тащил.
Мордвяник не стал стоять столбом. Он остановил проезжавший мимо УАЗик, махнул водителю, и через минуту они уже держали подозрительного типа. А дальше всё стало слишком прямолинейно: рядом лежала задушенная женщина, у задержанного — чужие вещи. Часы, кошелёк с деньгами, кольцо, очки. Никакой тонкой психологии, никакого «вдруг ошиблись». Поймали с поличным.
Так, среди бела дня, в одном из самых оживлённых мест города, кончилась шестилетняя безнаказанность человека по фамилии Фефилов. И началась самая неприятная часть истории — та, где страшно не только от преступлений, но и от того, как до этого работало расследование.
«Он же нормальный был…»
Николай Фефилов внешне был идеальным кандидатом на роль «никогда бы не подумали». Печатник. Типография «Уральский рабочий». Семья. Две дочери. Тихий, замкнутый, без вечных пьянок и дебошей. В подъезде таких запоминают разве что по привычке здороваться.
Соседка потом могла бы сказать примерно так: «Он приветливый. Сумки донести помогал. Дети воспитанные». И в этом, кстати, самое жуткое. Потому что милиция искала другого. Асоциального. Шумного. С судимостями, с драками, чтобы «всё на лице написано». А у Фефилова на лице было написано только одно: «не трогайте, я на работу».
И пока город жил с иллюзией, что опасность устранена, он выбирал очередную жертву.
С 1982 по 1988 год Фефилов совершил семь нападений, которые закончились гибелью людей. Среди убитых — пять молодых женщин и две девочки. Он действовал там, где меньше свидетелей, был осторожен, не оставлял очевидных следов, после чего возвращался к привычной жизни. Домой. На ужин. К детям.
Один штрих, который режет по нервам сильнее любых описаний: фломастеры из сумки убитой девочки он принёс домой и подарил дочерям. Не как «трофей» в голове злодея из кино, а как обычный отец: «Смотрите, какие красивые». И всё. Дальше — телевизор, уроки, бытовые разговоры.
А теперь — назад. В 1982-й
Парадокс в том, что Свердловск уже «побеждал» этого убийцу. На бумаге. В отчёте. В торжественной формулировке «дело раскрыто».
В 1982 году в городе произошло жестокое убийство молодой женщины. Шок, тревога, давление сверху. Когда начальство требует результата быстро, следствие начинает торопиться не к истине, а к финалу. И финал нашли.
Под подозрение попал Георгий Хабаров. 27 лет. Репутация не подарок: судимость по мелочи, склонность к выпивке, образ «неблагополучного». Та самая удобная фигура, на которую легко повесить всё, что угодно. Не потому, что он точно виновен, а потому, что в него охотно поверят.
Хабарова задержали и допрашивали сутками. В какой-то момент он дал признательные показания. Потом пытался их отозвать, говорил, что признание выбили. Но колесо уже закрутилось: признание есть — значит, можно закрывать.
В 1983 году Хабарова казнили.
И тут важно сделать паузу. Не красивую, литературную, а человеческую.
Пока в городе считали, что «всё закончилось», настоящий убийца ходил по тем же улицам. И, судя по всему, даже не напрягался. Ему помогали не сверхспособности, а чужая самоуверенность: раз казнили — значит, проблема решена. Значит, искать больше некого.
Следствие, которое плодит жертв
Когда новый эпизод случился в 1984 году, его долго не связывали с предыдущими. Потом случился ещё. И ещё. Город начинал бояться: женщины старались не ходить поодиночке, родители держали детей ближе к дому. Но официально всё выглядело иначе — будто это отдельные случаи, будто нет общей линии.
Конечно, тогда не было компьютерных баз, быстро сопоставляющих дела. Информация передавалась медленно, отделы не всегда обменивались деталями. Но техника — лишь часть объяснения.
Главная проблема была психологической и бюрократической: признать, что преступления продолжаются, означало поставить под сомнение приговор 1983 года. А это уже не просто «ошибся следователь». Это вопрос к целой цепочке людей, подписавших документы. В такой системе проще сделать вид, что связи нет.
И вот тут появляется второй ужас: кроме жертв Фефилова появились жертвы следственного конвейера.
За убийство девочки Наташи Лапшиной и Гульнары Якуповой задержали Михаила Титова. На допросах его «убедили» признаться. До суда он не дожил — через полтора месяца в заключении его забили насмерть сокамерники. И эта смерть выглядит почти логичным продолжением схемы: когда человека ломают и используют как «закрытие дела», он перестаёт быть человеком, становится расходником.
В других эпизодах под подозрение пытались подвести подростков — братьев Яшкиных, но доказать не получилось. Тогда переключились на кочегара лесхоза Ивана Антропова. То есть пока убийца продолжал жить своей жизнью, система успевала портить и ломать жизни тем, кто оказался рядом и подходил под роль «удобного».
Ошибка, которая выдала Фефилова
К 1988 году Фефилов, похоже, поверил, что его не поймают. Шесть лет безнаказанности — сильное лекарство для самоуверенности. Он стал смелее, а это всегда заканчивается одинаково: человек делает лишний шаг.
25 апреля 1988 года он напал на женщину в парке имени Маяковского днём. Не ночью, не в заброшке, не «по-тихому». И не успел исчезнуть.
А дальше — тот самый Мордвяник, тот самый УАЗик, те самые найденные вещи. Сцена, в которой уже нет места для версий и фантазий.
В отделении Фефилов сначала отрицал, но быстро понял, что ситуация не для игр. И начал давать показания. Спокойно, методично, без эмоций. Рассказывал о семи преступлениях, о местах, о деталях, и когда дошёл до 1982 года — упомянул то, что мог знать только настоящий убийца.
В этот момент, по воспоминаниям, у людей наступало ощущение тишины. Не облегчения. Не победы. Тишины, в которой торчит одна мысль: «Мы казнили невиновного».
Когда его спросили, почему молчал, зная, что за него умер другой человек, он ответил с пугающей простотой: «А зачем? Меня не подозревали».
Ни философии. Ни раскаяния. Просто расчёт.
Цена «закрытого дела»
После задержания началась проверка материалов дела Хабарова. И выяснилось то, что многие, вероятно, не хотели выяснять: признание было получено под давлением, экспертизы проводились формально, улики держались на честном слове следствия. Ошибка была не случайной — она была удобной.
Хабарова посмертно реабилитировали. Принесли официальные извинения. Но это уже из серии «простите, мы вас убили». Его мать, по рассказам, не пережила позора и умерла через год после казни, так и не дождавшись правды. Сестра годами добивалась пересмотра дела и в итоге поставила на могиле новый памятник. Надпись там звучит как короткий приговор всему происходившему: «Невиновен».
Фефилова собирались судить и приговорить к высшей мере, но до суда он не дожил — его убили в СИЗО. И вот тут тоже нет ощущения, что «справедливость восторжествовала». Потому что справедливость — это не когда преступник исчез, а когда невиновные остаются живы.
Свердловск пережил шесть лет страха, семь смертей, одну казнь ни за что и ещё несколько сломанных судеб по пути. И всё это случилось не потому, что зло было слишком хитрым. А потому, что кто-то слишком торопился закрывать папки.
Если вам важно, чтобы такие истории не растворялись в забвении — поставьте лайк и подпишитесь. И обязательно напишите в комментариях: как вы думаете, что опаснее — человек, который убивает, или система, которая умеет назначать виновных?